Марина Юденич - Нефть

— Было бы что доверять — ключи от моей Toyota RAF4. Были когда-то и мы рысаками. Теперь вот скромные японские машинки. Зато компактные и послушные.

Впрочем, золотистый Bently Лизаветы тоже не так уж велик. В салоне — запах дорогой кожи, так пахнет почему-то только в очень дорогих машинах, независимо от того, сколько им лет. И слегка — пряными Лизиными Joy от Jean Patou, неизменными на протяжении всего нашего знакомства. Выруливая со стоянки, она — тем не менее — замечает слабое шевеление моих ноздрей.

— Да. Вот такое постоянство. С четырнадцати лет, можешь себе представить. И знаешь почему? Прочла в каком-то тамошнем глянце, что это духи Джеки Кеннеди. И все. Копила, клянчила у мамы, папа — тот иногда просто мог подкинуть пятерку — на булавки. Тогда они стоили безумно дорого, около 400 фунтов. Словом — не прошло и года, как я торжественно вылила на себя полфлакона и в истерике была отправлена мамой в ванную — отмываться до тех пор, пока сама не перестану чувствовать запах, а посторонний сможет почувствовать с расстояния не менее одного метра. Протокол, мать его.

— Ты была такой поклонницей Жаклин?

— Я ее боготворила. И страдала от того, что не брюнетка, а рыжая. Красить волосы, понятное дело, мне бы никто не позволил. И стричь не позволил. Мне даже черные очки, как у нее, надеть не разрешили.

— Почему?

— Потому что солнечные очки носят на пляже, а все остальное — надуманный буржуазный шик.

— А потом? Уже в Москве.

— Ну… Знаешь, в Москве я довольно быстро повзрослела. А когда становишься взрослым — кумиры теряют свою прелесть, вернее — ты перестаешь в них верить. Как в том, что куклы живые, а подарки на новый год приносит Дед Мороз.

— Многие не перестают. Я про кумиров.

— Это не от большого ума, кажется. Или от невозможности наблюдать объект с близкого расстояния. Пусть даже — со сцены.

— А Лемех разрешает тебе самой водить машину? — спрашиваю я, вспоминая баталии собственные и ее, Лизаветы, с нашими мужьями, которые категорически были против нашего самостоятельного передвижения по городу. Объясняя это, разумеется, соображениями безопасности, хотя на самом деле мне всегда казалось, что дело ни в какой не безопасности. А в чем-то другом. Разные могли быть причины, но только не эта.

— Да. На пятнадцатом году совместной жизни стала представлять меньшую ценность. Амортизация, как ты понимаешь. Новые модельные ряды. Ну и прочее. Оставил — вот — охрану на «хвосте», которая — разумеется — больше следит, чем охраняет.

— Один мой друг, большой специалист в области организации личной безопасности, произнес однажды гениальную по своей точности фразу. Любая охрана, сказал он, в любую минуту легко превращается в конвой.

— Ты права. Он гений.

— Ну, не во всем. В охранном деле — однако ж — стопроцентно.

Так, за разговорами о духах и охранниках, мы скоротали путь. Офис — огромное здание в центре, окнами на Кремль. Мрамор, стекло, вокруг — гектар английского газона. По газону — редко — голубые ели. Почти кремлевские, и мысли в этой связи навевают соответствующие. И я говорю об этом Лизе. Она кивает:

— Собственно, это такой прием Лемехова арсенала — штришками, штрихами, деталями, мелочами и разными действительно серьезными штучками — провоцировать определенные ассоциации. К примеру, день рождения одного из первых лиц в государстве. У Лемеха с утра — в кабинете огромный букет цветов и скромная коробочка с хорошо узнаваемым логотипом. Невелика, неприметна. Но лежит так, что заметна каждому, О цветах — и разговора нет. Клумба. К концу дня Леня исчезал вместе с заметными дарами, ничего никому не объясняя. Большинство понимает все правильно. То есть так, как нужно Лемеху. Как обстояли дела на самом деле — не знал никто, кроме охраны, да и та вряд ли что понимала: мало ли в каких особняках справляют какие праздники. У богатых, как известно. К тому же я совсем не исключаю, что подарок действительно попадал по назначению. А может, и не попадал. Или попадал, но отнюдь не из рук Леонида. Сплошной туман. Любимый лемехов камуфляж. В итоге — в сознании людей рождалась необъяснимая уверенность в Лемеховой близости к верхам. Самым-самым. Это теперь-то, когда все — как это — равноудалены…

Новичков подобное величие приводит в трепет, у людей посвященных — рождается чувство собственной ущербности: «Если это так — а я отчетливо чувствую, что это так — стало быть, мною что-то упущено, что-то пронесли мимо моего вездесущего носа. Убью гадов!» — последнее относится к когорте собственных клевретов, ответственных за связи с Олимпом. Справедливости ради, надо отметить — были времена, и близость действительно была. Но, похоже, закончилась.