Марина Юденич - Нефть

Такое — по крайней мере — было ощущение. У каждого.

— Какое сегодня число, джентльмены? — вопрос прозвучал резко, будто встреча назначена была на другой день и оба просто непростительно запутались в календаре.

Но дело, разумеется, было не в этом. У вопроса был контекст. И первым его осознал, разумеется, Стив.

— 15 апреля, мэм.

— Вот-вот, на столе у нее, между прочим, кипа газет с жуткими фото. А я только что отправила в Белый дом текст, который президент должен будет произнести в разговоре с русским. Соболезнования, и все такое. Не думаю, что она в восторге от этого текста. Словом, вы поняли меня, джентльмены — и твердо знаете теперь, на что можете рассчитывать сегодня.

— Спасибо Лиз.

Очки в тонкой оправе держались у Мадлен, как всегда, на кончике носа. Губы были сжаты в тонкую, едва различимую линию, отчего еще больше становились заметны морщины вокруг, будто линии, которые наметила старость, имеющая свои планы на это лицо.

Она не стала их томить, хотя любила иногда подержать посетителя в трепетном неведении — замечен или нет, вправе ли дать знать о своем присутствии или следует дождаться, когда вельможный хозяин кабинета обратит на него внимание самостоятельно. Она сняла очки — небрежно отшвырнула их в дальний угол стола. Газета последовала туда же. «Потом станет искать и то и другое», — отстраненно подумал Стив, но, разумеется, промолчал.

— Ровно год назад. Надеюсь, вы уже ознакомились с прессой, и нашей, и русской, и вообще. И CNN, ВВС… будто в мире не происходит больше нечего. Один прошлогодний Буденновск.

— Это жареное, мэм. Даже с прошлого года — оно хорошо идет с прилавков.

— Если это все, что ты собираешься мне сказать, Дон, то лучше сходи к Лиз и попроси кофе с булочками. Именно сходи — она это любит.

— Разумеется, мэм.

Стиву показалось, что Дон почти счастлив. А он? Пауза повисла в воздухе, сгущаясь едва ли не до ощутимого удушья. Наконец она заговорила.

— Знаешь, малыш, я всегда знала, что политика — это искусство принимать непопулярные решения. Я и теперь так считаю, хотя — поверь, это не обычное дипломатическое лукавство — мне искренне жаль тех людей. Погибших в Буденновске. И эти беременные женщины в куцых сорочках, босиком бегущие под дулами своих и чужих, — каких детей они родят? Что будет с психикой этих людей, виноватых лишь в том, что 15 апреля 1995 года мать оказалась в роддоме. Но. Если бы кто-то вдруг отмотал время назад, к тому нашему разговору, когда я лежала в больнице после этой идиотской истории с креслом. Стив изумленно поднял брови. По крайней мере, попытался изобразить этот жест.

— Да не гримасничай, сделай милость. Про эту историю говорит весь Вашингтон, а ты мне здесь изображаешь святое неведение. Не лукавь, мальчик, тебе не к лицу. Так вот я и тогда, на больничной койке, сказала бы то же самое — и Дон отправился бы к своим друзьям в Лэнгли, и цепочка потянулась бы дальше через Европу или ближний Восток — не суть. Но этот человек — Басаев получил бы свои деньги и сделал бы то, что сделал, но… Все это я готова повторить ради результата, который не только не наступил, но, как мне кажется, стал еще более далеким и недосягаемым. Влияние Коржакова растет, не так ли, Стив?

— Да, мэм.

— И Ельцин по-прежнему доверяет ему больше, чем кому-либо?

— Да, мэм. Он слишком предан президенту. К тому же располагает информацией, возможно, более полной, чем мы.

— Было бы удивительно иное.

— И эта информация дает ему основания полагать, что Ельцин не в состоянии выиграть выборы. Потому — идея отмены обретает силу, а Коржаков — союзников.

— Из числа наших мальчиков в том числе.

— Да, из числа… мальчиков тоже. Некоторых.

— Слово «наши» ты опустил сознательно, Стиви?

— Скорее, бессознательно. Вы ведь знаете мою теорию — в России пока не умеют играть командой, каждый старается уцепиться за хвост лидера, и чем быстрее он вычислит лидера, тем ближе достанется место у хвоста.

— Ближе к чему, Стив?

— Ну, к тому, откуда растет хвост.

— Важное место, особенно у русских. Знаешь, я однажды решила блеснуть знанием русской поэзии перед некоей пожилой дамой, русской аристократкой, бежавшей от революции и осевшей в Париже. «Умом Россию не понять», — процитировала я Тютчева. «Ее и жопой не понять», — немедленно отозвалась старая дама. Княгиня, по-моему. У них вообще много шуток крутится вокруг мягкого места. Знаешь, к примеру, что «делать через жопу» не всегда означает делать плохо, иногда — нетривиально.