Марина Юденич - Нефть

Ближе к полуночи в Сохо многолюдно: туристы жаждут экзотики, местная публика выползает из всех щелей. Чайна-таун символически отгородился от окружающего мира ярко-красным металлическим шлагбаумом. Разумеется, он не способен остановить толпу. Все они: и туристы, и полуночные обитатели Сохо — просачиваются на узенькие китайские улочки, разбредаются по крохотным — сродни «Золотому дракону» — ресторанчикам. Здесь же — великое множество китайцев и китаянок. Эти честно или нечестно отработали днем в разных уголках Лондона. В офисах Сити, гостиницах, ресторанах, магазинах. Грузчики, горничные, студенты и советники знаменитых британских банков стекаются теперь на маленький островок, осколок далекой родины. Улицы Чайна-тауна кишат народом.

Зато машинам, в большинстве своем старомодным лондонским кэбам, за красный шлагбаум не проехать. Толпа чувствует себя в полной безопасности, свободно плещется меж светящихся витрин. Здесь легко потеряться. И очень трудно найтись.

Это обстоятельство вполне его устраивало. Он приехал в Сохо немного раньше назначенного срока и, отпустив кэб у красного шлагбаума, мгновенно затерялся в пестром людском потоке. Спустя пару минут моложавый подтянутый мужчина, с узким бледным лицом и очень светлыми — в белизну — глазами, вынырнув из толпы, переступил порог крохотного уличного бара. Крайний столик, выставленный чуть ли не на мостовую, был занят двумя молодыми людьми — одетыми так похоже, что понять, кто из них девушка, а кто парень, было не просто. Два места за столом оставались свободными.

Узколицый мужчина вежливо спросил разрешения занять одно из них. Пара была не в восторге, но видимых причин для отказа не было — парень небрежно мотнул головой. Узколицый спросил пива, закурил тонкую душистую сигариллу и, развернувшись лицом к улице, затих. Красный шлагбаум, к которому медленно ползла вереница пузатых кэбов-жучков, оказался, таким образом, прямо перед ним — как на ладони. Меланхолической «иш8ех»-паре, было невдомек, что с той самой минуты, как вежливый незнакомец устроился за их столиком, тот оказался в центре напряженного внимания сразу нескольких человек. Люди из Лэнгли придирчиво контролировали обстановку. Времена наступали тревожные — восточный отдел был укомплектован как никогда. Женщина, как и ожидалось, приехала на такси и покинула машину, как все, возле красного шлагбаума. В толпе она чувствовала себя неуютно. Это узколицый определил безошибочно, по тому, как она испуганно втянула голову в плечи, затравленно оглянулась по сторонам, и шла — торопливо, сбивчиво, неуверенно переставляя длинные ноги в открытых — крокодиловой кожи — лодочках, на очень высоком каблуке. Неподходящая обувь для здешних мест. Совсем неподходящая. Она и одета была неподобающим образом. Узкое, длинное то ли платье, то ли пальто из той же грязно-желтой, в разводах кожи. Маленькая лаковая сумочка судорожно прижата острым локтем. Руки в тонких лайковых перчатках. Не ее одежда, совсем не ее. И город не ее. И работа эта не для нее. По-моему, они перебирают с конспирацией, наши чеченские друзья. Он допустил бы еще повторение палестинского опыта с девочками-шахидками, живыми нарядными бомбами, обдающими тебя теплым ароматом юного тела, прежде чем разнести в мелки клочья. Это было, по крайней мере, красиво и даже сексуально. Он отхлебнул пива и подумал, что восточный отдел плохо действует на людей, если, конечно, они не родились где-нибудь под палящим солнцем Палестины. Он родился в Дейтройте. И сейчас отчетливо ощущал что-то нездоровое в сознании, как несвежий кетчуп в желудке. Сексуальные девочки-шахидки — это не нравилось ему. По возвращении надо будет пройти курс у психоаналитика. А пока. Пока надо работать. «Вам не часто приходится бывать в Сохо, леди. И вообще на улице, в толпе. К тому же одной», — подумал узколицый, легко поднимаясь из-за стола. Пятифунтовую купюру он аккуратно прижал пивной кружкой и вежливо простился с молчаливой парой. В ответ оба слабо тряхнули грязными кудрями. Он поспешил за женщиной, пытаясь со спины, по походке и прочим признакам, определить, сколько ей лет. Выходило — не больше двадцати.

— Вам все это очень идет.

— Я так не нахожу, — она хорошо говорила по-английски и была довольно бойкой. Совсем не бессловесная девочка-шахидка с ароматом юного тела, готового проститься с жизнью.

— А что больше по душе — неужели хеджаб?

— Мы будем говорить об одежде?

— Нет, мы вообще не будем говорить. Здесь, — он аккуратно положил перед ней красиво упакованную коробку из Harrods и невольно усмехнулся, — нет, там не одежда, которую ты так ненавидишь, и не взрывчатка, не бойся.