Марина Юденич - Нефть

Обычный жест. Но мне видится в нем что-то пугливое. И не только видится, но и передается. Не по себе, неуютно, и даже холодно — зябко вдруг. Пытаюсь тем не менее шутить:

— Если за вами не следят, вовсе не значит, что у вас нет паранойи.

Но Лиза шутку не принимает. Понимает, разумеется, и даже улыбается сухо и вежливо, одними губами. Но глаза остаются тревожными. А потом становятся внезапно — испуганными и жалкими, как у ребенка, который не капризничает, а действительно напуган чем-то всерьез.

— А я вот, знаешь ли, совсем не уверена, что у меня нет паранойи. Она, кажется, собирается заплакать, потому что темные очки с ярким белым логотипом Chanel, до сей поры выполнявшие роль обычного ободка для волос, сдерживающего вокруг лица ее буйные рыжие пряди, сдергивает с головы как-то слишком резко. Притом, что вокруг — в зале все тот же мягкий рассеянный свет. Пытаюсь на ходу обернуть все в шутку:

— Ну, если есть паранойя, то — наверняка следят. И надо валить.

— По одному, — она держится изо всех сил, темные стекла, прикрывшие глаза, помогают, и получается даже шутить.

— Не расплачиваясь, — продолжаю я, — если уж паранойя.

И тут же добавляю, решая сразу две проблемы — окаменевшее лицо официантки и Лизу, стоящую посреди зала, как лошадь на витрине, вдобавок — собирающуюся разрыдаться.

— Ты иди, — говорю я беспечно и демонстративно достаю кошелек, — я тебя догоню.

Все получилось. Лиза пулей покидает ресторанчик. Напуганная было официантка утешается приличными чаевыми. Понять бы теперь — куда отправиться рыдать и постигать государственные тайны. Но этот вопрос Лиза решила сама. В туалете — наше счастье — одна кабинка и замок прилажен на первой двери, так что зайти помыть руки или просто посмотреть на себя в зеркало не может никто.

— Ну и… — спрашиваю я как можно спокойнее… — где тот бульвар, где ты хочешь зелень, людей и кофе?

— Возьми сначала вот это, — в лучших традициях плохих шпионских фильмов она подсовывает под дверь кабинки увесистый пакет плотной желтой бумаги.

— Ну, миллиона там явно нет.

— Там вообще нет денег. Там документы. План.

— Государственного переворота.

— Да. Государственного переворота, хотя Лемех утверждает, что все в рамках конституции.

— Ага. Значит, Лемех в курсе, что план революции у тебя.

— Нет. Я вытащила его из сейфа сегодня ночью. А утром он улетел в Штаты.

— Ясно. Ну что ж, некоторое время, значит, мы еще проживем, если к сейфу кроме Лемеха…

— Никто. Ты же знаешь Лемеха. Мне потребовалось изрядное время, чтобы изыскать способ.

— Ну, выходит, пойдем на бульвар. План революции, я так и быть, поношу в сумке. Потом, если Лемех победит — он, может, поставит мне памятник. Знаешь, я не возражала бы там, на бульваре, где мы сейчас будем пить кофе. Кстати, где?

— Господи, да откуда я знаю? Главное, чтобы людей побольше и зелени.

— И пойдем мы туда, разумеется, пешком.

— А ты, что, предлагаешь, чтобы вся моя — в смысле, вся лемеховская свита последовала за нами. Тут, слава богу, есть несколько выходов. И твой водитель.

— Оставь в покое моего водителя, он думает исключительно о том, в котором часу сегодня попадет домой. У него ремонт. И жена молодая.

К счастью, маленькая кафешка, не на бульваре, но шумная, многолюдная и совершенно непременная в узком переулке, находится быстро. И даже стол у окна, занавешенного каким-то пестрым плакатом, — освобождается буквально будто бы специально для нас. И это просто прекрасное место, потому что нам через прорехи в несвежем плакате виден весь переулок, а разглядеть нас сквозь витрину и те же самые прорехи — практически невозможно. Кофе мерзок. Но — по сравнению со всем прочим — это сущие пустяки.

— Ты Мишку помнишь? — неожиданно спрашивает Лиза.

— Помню, разумеется.

Мишка — партнер Лемеха и мерзкий тип. Когда-то, на заре капиталистической юности наших с Лизой мужей, мы жили по-соседству. Мужья — как я, по-моему, уже писала, синхронно схлопотали тогда государственные дачи по соседству, в Ильинском. Небольшие двухэтажные коттеджики, с казенной мебелью, правда, вполне современной, надо полагать, обновленной в конце восьмидесятых. Однако ж — на Рублево-Успенском шоссе, за зеленым «политбюрошным» забором, так милым тогда сердцам начинающих российских капиталистов. Там же — по соседству — поселился Мишка с семьей, и надо сказать — поначалу я не питала к нему никаких неприятельских чувств, разве что расплывшаяся фигура и физиономия молодого мужика, выражавшие всегда высшую степень важности и даже вальяжности, не производили на меня благоприятного впечатления. Но не более того.