Майк Телвелл - Корни травы

Люди, вдохновленные белым ромом, пением и своими воспоминаниями об умершей, поднимались, задыхаясь от волнения и слез, и сообщали о своих особых отношениях с мисс Аман-дой. Впрочем, несмотря на частые всхлипывания и рыдания, нельзя было сказать, что среди собравшихся царило уныние.

Мисс Аманда была старой женщиной, врагов у нее не было, так что ничего дурного не ожидалось. Описание того, как она приняла смерть, свидетельствовало о ее смирении, а также о том, что она не «умирала тяжело». По общему мнению, все еще чувствовался ее дух и это был дух доброй воли и согласия. Безоблачную улыбку Изика у изножия гроба восприняли как благоприятный знак, ибо всем было известно, что он способен видеть даппи. Джо Бек, слегка уже захмелевший, поднялся и объявил, что на этот раз даже «очень тяжелые вещи» даются легко. Никогда еще, сказал он, животные с такой легкостью и готовностью не шли под его нож. Айван стал соображать, не о том ли визжащем поросенке идет речь, что дважды чуть не вырвался, в потоках крови, струящихся из его перерезанного горла. Он и Мирриам толкнули друг дружку локтями и улыбнулись.

—Айван, Айван, посмотри на Дадуса, — шепнула Мирриам.

—Что?

—Ты разве не видишь, как он напился?

—Ты с ума сошла! Маас Барт убьет его. Дадус стоял у края навеса, и его младший брат Отниэль с опаской на него поглядывал. Дадус едва держался на ногах, он громко хлопал в ладоши, не попадая в ритм песни, которую распевал:

Я хожу-брожу по долинам

Много-много лет,

Но я никогда не устану,

Но…

Крупные блестящие слезы текли по его веснушчатым щекам. Айван с Мирриам отвели его к костру, где жарился, наполняя ночной воздух изумительным ароматом, поросенок. Дадуса стошнило. Он страстно плакал и обнимал Айвана.

—Айван, Айван, вааайооо, лучший мой друг. Добрый мой пассиеро. Прости меня Бог. Прости меня, слышишь? Бедный Айван, что ты будешь делать? Что с тобой станет? — Внезапно Дадус прервал свои стенания, отрыгнул, по лицу его пробежало выражение остолбенелого недоумения, и он немедленно бросился в темноту.

Айван смутился, но уже через миг, когда звуки рвоты из леса достигли его и Мирриам ушей, засмеялся:

—Белый ром его наказывает!

—Чо, Айван, не смейся! Думаешь, ром — приятная вещь? К тому же он прав, сам знаешь.

—По-твоему, правильно так напиваться?

—Не строй из себя дурака. Я имею в виду то, что будет с тобой.

—Со мной? Я уеду в город.

Слова вылетели, прежде чем Айван сумел остановить их. Собственно говоря, он еще не строил никаких планов и не думал о них, но эти слова тяжело повисли между ними в наступившей тишине. В отблесках пламени Айван увидел, как лицо Мирриам отяжелело, а у рта проступили крохотные морщинки. Он понимал, что она думает сейчас о том, что произошло между ними у реки, и мысль о ее возможной беременности впервые пришла ему в голову.

—А как же…— прошептала Мирриам почти непроизвольно, — как же тогда мы?

—Я пришлю за вами — скоро, скоро.

Она посмотрела на него и стала вдруг какой-то незнакомой, со старушечьим лицом.

—Ты ведь знаешь, что я не собираюсь жить в городе, — тихо проговорила она. — Ты должен это знать.

Айван не знал, что и ответить. Мирриам не изменила своей позы и по-прежнему глядела в яму с пылающими углями, но видно было, что она где-то далеко-далеко. Он подумал, что губы ее дрожат. Опять появился Дадус, уже увереннее державшийся на ногах, но с таким выражением на лице, подумал Айван, с каким смотрит щенок, которому грозит наказание. Он обратился к Дадусу ободряюще:

—Что случилось, ман, ты живой?

Мирриам встала и ушла, и больше он ее в ту ночь не видел.

Первые слабые лучи солнца пробивались уже над горой Джанкро, и петухи кукарекали друг другу через долину, когда Маас Натти объявил, что похороны состоятся в полдень. Вскоре во дворе остались только самые железные леди, они и занялись костром, на котором сегодня будут готовить еду для пира после похорон.

Солнце стояло прямо над головой, когда люди собрались вновь; среди них было немало крестьян, пришедших на похороны из отдаленных деревень. Сестры мисс Аманды из бэнда Поко-мании надели на себя все свои регалии: ослепительно белые накрахмаленные накидки и остроконечные тюрбаны — эмблемы секты. Маас Натти, великолепный в своем очередном похоронном сюртуке, выглядел очень впечатляюще с красно-зелено-черной поясной лентой с буквами UNIA, вышитыми черными нитками. В любой момент он готов был отдать приказ носильщикам поднимать гроб. Утром он провел изрядное время в разговорах с четырьмя пожилыми людьми, которых Айван раньше здесь не видел, — тремя мужчинами и женщиной, одетыми в черное, которые появились внезапно и неизвестно откуда. Они выглядели уставшими, словно после долгого пути. В их поведении было что-то официальное, почти военное, и Айвана очень заинтересовали духовые инструменты, которые они держали в руках. Маас Натти представил их как «бабушкиных верных соратников», и Айван попытался понять, к какой неизвестной ему части бабушкиной жизни они относятся. Маас Натти так ничего ему толком и не объяснил, кроме как: