Джин Пендзивол - Дочери смотрителя маяка

Мать знала, что нас ждут холодные и темные месяцы; когда дни поздней осени были теплыми и солнечными, она разрешала нам выходить на улицу, оставив книжки с уроками на столе. Теперь, когда наше трио ужалось до меня и безмолвной Эмили, я начала скучать по разговорам с Чарли. Но у нас с сестрой было нечто иное — язык, которому не требовались слова и для существования которого нужно было всего лишь простое знание друг друга. Мы наслаждались тишиной острова, рутинной жизнью семьи смотрителя маяка и возможностью летать свободно, как две чайки.

Папа выглядел довольным тем, что теперь, когда мальчики уехали, мы помогали ему в повседневных делах. Он вручал нам обеим тряпки и показывал, как полировать линзы маяка, двигаясь по увеличивающемуся кругу, чтобы не оставлять полос. Я старалась каждый раз пройтись тряпкой после Эмили, чтобы он не увидел следов, которые она оставляла на линзе. Мать просила нас собирать коряги, выброшенные на берег, и складывать в дровяной сарай, чтобы зимой использовать их для растопки печи. Эмили приходила помочь, блуждала по пляжу, поднимая палочки и перенося их на несколько футов, прежде чем снова положить. Я пыталась сделать так, чтобы она тоже несла охапку дров, просила ее вытянуть руки и складывала на них голые, выбеленные ветки, одну за другой, стараясь не давать ей больше, чем она может удержать. Мы отправлялись вместе, но к сараю я всегда приходила одна, Эмили останавливалась по пути, отвлекаясь то на жужжание пчелы в позднем цветущем одуванчике, то на танец щегла с музыкальным сопровождением, объявляющего о своем перелете на зимовку в более теплые края. Я всегда старалась, чтобы куча дров для растопки в сарае была больше, чем нам было нужно.

Я никогда не забывала о словах матери. С каждой волной, разбивающейся об основание скалы возле поста подачи противотуманных сигналов, я слышала, как озеро отзывается эхом: ты должен был дать ей умереть. Эмили никогда не будет нормальной.

Однажды я заметила, как она наблюдает за Эмили, не зная, что я тоже смотрю на нее. Эмили впала в очередной транс, она подняла лицо к небу и открыла рот, издавая непонятные звуки, разговаривая с ветром, который поднял несколько золотисто-коричневых листьев тополя и гнал их мимо нее, заодно вздымая и ее юбки. А еще она разговаривала с озером, стоя на крутом, выступающем в воду мысе. Ее черные как смоль волосы спутались. А потом она начала танцевать с ветром в качестве партнера. Мать просто отвернулась и швырнула тазик с мыльной водой в кусты, прежде чем вернуться в дом.

Эмили. Моя вторая половинка. Моя сестра. Наши жизни, сердца, естество мое и ее настолько сплелись, что мы не могли существовать друг без друга. Она была духом, хрупким и уязвимым, преследуемым озером, задержавшимся между двумя мирами. Так что я удивилась, обнаружив, что это не Эмили, а я была призраком.

Той осенью, когда Чарли покинул остров, Эмили начала блуждать. Только что она была здесь, под моим бдительным наблюдением, но стоило мне отвернуться — и ее уже нет. Поначалу ее блуждания ввергали родителей и меня в панику. У нас перед глазами всплывали картинки того, как Эмили бессознательно шагнула вниз с одной из скал, которые местами подступали к берегу, или спугнула черного медведя, или утонула в ледяных объятиях озера, которое так ее очаровывало. Мы разбегались в разные стороны на поиски после того, как один из нас проверял, не вышла ли она на озеро в «Душистом горошке». Эта лодка всегда находилась возле маяка, на берегу, вне досягаемости волн. Мы искали вдоль береговой линии и тропинок, которые вели к защищенной бухте, где стоял эллинг для шлюпок, пересекая болото, где мы поздним летом собирали клюкву. Мы звали ее по имени, наши голоса поглощала толстая подушка мха, которая покрывала землю в лесу, или насмешливый хохот озера, когда волны накатывали на каменистые пляжи или глухо ударялись о крутой берег. Мы знали, что она не отзовется. Эмили никогда не отзывалась.

Чаще всего мы находили ее, не замечающую нашей озабоченности, поглощенной, как могла быть поглощена только Эмили, жизнедеятельностью муравейника или следящей за тем, как красная белка переносит детей в новое дупло. Однажды я, должно быть, не один час наблюдала за тем, как она просто смотрит на цветок колумбины. Она сидела на залитой солнцем сухой земле, скрестив ноги и опершись подбородком на руки, уставившись на кивающий на ветру цветок. Она не двигалась, не трогала его и не нюхала. Просто смотрела. Я окликнула ее, но мой голос смешался со звуками леса, и она обратила на него не больше внимания, чем на крик сойки или жужжание цикады. Поэтому я тоже села, скрестив ноги, положила голову на руки и стала наблюдать за Эмили, пока солнце двигалось по небу. Через какое-то время она встала, стряхнула зацепившиеся за юбку веточки и листья и, подойдя ко мне, улыбнулась и протянула руку, чтобы помочь мне подняться. Я вдруг поняла, что она все время знала о моем присутствии. Я находилась в ее мире, была его частью. Просто не той частью, которая в тот момент имела значение.