Джин Пендзивол - Дочери смотрителя маяка

Чертова идиотка!

— Послушайте, я очень сожалею о том, что произошло прошлой ночью, — бормочу я. — Я вела себя как прид… В смысле… — Я поднимаю на нее глаза. — Я вышла за рамки приличий. — Я хватаю мою одежду и, встав, направляюсь в ванную. — Я сейчас уйду и не буду вам мешать.

— Кто ты, Морган?

Этот вопрос заставляет меня остановиться. Ну и вопрос, черт возьми! Меня он рассмешил. Похоже, что все, происходившее в течение последних двух недель, буквально выкрикивало тот же вопрос. Кто я? Я могу назвать свое имя: я Морган Флетчер. Но, кроме этого, все, чем я являюсь, — это куча воспоминаний, которые принадлежат только мне. Для всех остальных я — это папка с несколькими страницами, на которых по пунктам изложена моя история, и все это хранится в картотеке социального работника. Я ребенок, лишившийся матери и отца, о которых никто ничего не знает. Провинившийся подросток, живущий в приемной семье, девушка наркодилера, теперь уже бывшая, которая сидит в чужой ночной рубашке в комнате пожилой дамы в чертовом доме престарелых. Кто я? Я то, чем назвал меня Деррик.

Я — никто.

Но я этого не говорю.

— Что вы имеете в виду?

Старушка вздыхает:

— Марти нашел рисунки.

Я сразу понимаю, о каких рисунках она говорит, и это меня злит. Мне приходит в голову, что я сама виновата в том, что напилась и оставила на виду свой скрипичный футляр, чтобы кто-то мог в нем порыться. Но это все равно выводит меня из себя. Я поворачиваюсь к ней лицом, прижимая одежду к груди, словно это моя скрипка, словно я ее защищаю.

— Какого черта вы рылись в моих вещах?

— Ты действительно думаешь, что в твоем положении можно задавать такие вопросы? — Она фыркает. — Отличный вопрос, заданный тем, кто без стеснения рылся в моих. Дважды. — Думаю, она знает, что я копалась в ее аптечке. — Послушай, Морган, тебе повезло, что эти рисунки не унесло ветром прошлой ночью, когда ты исполняла роль в каком-то трагическом спектакле, устроив жалкое пьяное полуночное шоу перед зданием, где полно стариков. О чем ты только думала?

— Мне это все на фиг не надо. — Я снова сажусь на кровать и начинаю натягивать джинсы. — Здание, где полно стариков — слепых, глухих и почти мертвых. Очевидно, что я не думала.

— Не пудри мне мозги, Морган. Ты пришла сюда по какой-то причине.

— Ваши слова, женщина. Это ваши слова.

— Может, я и полуслепая, но это не значит, что я ничего не вижу. И хотя смерть уже подкрадывается ко мне в поисках добычи, я все еще твердо стою на обеих ногах в этом мире и с каждым вдохом ощущаю себя живой. То, что я услышала вчера ночью, не было случайностью, не было возвращением на место преступления с граффити. У тебя была причина прийти сюда. Что ты ищешь, Морган?

Я продолжаю бороться со своей одеждой.

Ее голос смягчается.

— Рисунки. Скрипка. Мелодия. — Она медлит. — Кто научил тебя этой мелодии?

Я замираю с одним ботинком в руке. Эта была его любимой. Он никогда меня не учил ее играть, но я слышала ее много раз и легко схватила, повторяя по памяти. Он, как правило, играл ее по ночам, когда в жестяной кружке был виски, ветер завывал вокруг нашей маленькой хижины, а на заднем плане потрескивала дровяная печь. Уложив меня в постель и думая, что я уже сплю, он настраивал скрипку и играл. Мелодия была легкой и бодрой, но мне она всегда казалась очень грустной. А рисунки — он прятал их много лет. Он никогда о них не говорил. Я ни разу не видела их, пока он был жив.

— Морган, кто он?

Я смотрю на дневники, все еще лежащие на столе, там, где я их вчера оставила. Стрекозы спят между пожелтевшими страницами.

— Мой дедушка.

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла, обтянутую потертой тканью. У него есть внучка.

Я бросаю ботинок на пол и падаю обратно на кровать. Руки возвращаются к лицу, и на этот раз я оставляю их там. Я снова начинаю плакать, не могу сдержать слез. Они просачиваются между моими пальцами. Это приносит облегчение. Но мне все равно хочется спрятаться. Мне стыдно за то, что я так ранима.

— Это он нарисовал? — спрашиваю я шепотом.

Мисс Ливингстон встает и подходит к комоду, ее руки изучают расположенные там предметы, пока она не находит акварели в рамках. Она берет одну из них и поворачивается ко мне лицом.

— Нет. — Она пересекает комнату и садится на кровать. — Нет. Их нарисовала Эмили.

Я вытираю лицо рукавом.

— Эмили?

Я сажусь. Эмили. Это объясняет их появление в дневнике. Это объясняет коллекцию на комоде мисс Ливингстон. Но это не объясняет, как они оказались спрятанными под бархатной обивкой скрипичного футляра, принадлежавшего старому рыбаку, который жил в захудалой хижине со своей внучкой.