Эдуард Тополь - Русская дива

— А-а-а! — протянул кинооператор. — Тогда вам действительно в Южную Африку нужно ехать. Там большой спрос на струнников. — И опять посмотрел на Нелю и блондинку — понравилась ли им его тонкая шутка.

Но блондинка уже и сама потеряла интерес к будущему южноафриканцу, а тот, совершенно не обидевшись на заносчивого кинооператора, вздохнул:

— Да… Прямо не знаю, куда ехать…

— Потрясающе! — сказал Буи. — Евреи стоят в Москве, в Новодевичьем монастыре, и выбирают: Израиль, Америка, Южная Африка! Слышал бы мой папа!

— Разве он жив? — удивился голубоглазый.

— Нет, — грустно сказал художник. — Он в Бабьем Яре.

И такие же говорливые очереди стояли на грузовой таможне, где эмигранты отправляли свой багаж, в Центральном государственном банке, где им меняли 136 рублей на 90 американских долларов, и в кассе «Интуриста», где они покупали билеты на самолет до Вены.

Но, конечно, не эти эмигранты занимали мысли полковника Барского. Первой — и официальной его заботой было полное и гарантированное предотвращение любых еврейских бесчинств и выходок по отношению к арабским гостям, прибывающим на церемонию празднования великой годовщины Октября. Ради этого весь его отдел, как, впрочем, и все Пятое управление КГБ, был мобилизован на круглосуточное дежурство, ради этого были сосланы на разные сроки в Сибирь Инесса Бродник, Илья Карбовский и другие смутьяны-отказники и был подвергнут домашнему аресту старик Герцианов, а все тайные агенты и доверенные лица Барского получили инструкции дежурить в синагоге и немедленно доносить о любых подозрительных разговорах и сборищах.

А второй — и тайной — заботой полковника была его собственная тоска. В городе, насыщенном праздничным подъемом, суетой, флиртом, цветами, свиданиями, у Барского не было никого, с кем он мог бы пойти в театр, посидеть в пивном баре, сыграть в преферанс или покататься на лыжах. Даже родную дочь он месяц назад прямо из больницы отвез на Вятку, в Дымково, к своим дядькам, братьям его матери, приказав им поить ее парным молоком и вообще холить и лелеять, но не спускать с нее глаз, пока он сам за ней не приедет. И теперь он страдал от одиночества и какой-то бездарной маеты своих гэбэшных занятий, словно кто-то выдернул из него главный стержень жизни. Нет, были, конечно, и у него возможности для развлечений: он мог вызвать к себе на ночь хотя бы ту же Наталью Свечкину, и он мог пойти в пивной бар со своими коллегами по Комитету. Но коллеги были скучны и раздражали его своими неизменными антисемитскими анекдотами, а бляди типа Наташи Свечкиной вызывали отвращение.

И виной всему был, конечно, этот недобитый мерзавец Рубинчик!

Он, Барский, не убил этого подонка в то дождливое сентябрьское утро, убоявшись Олиной угрозы.

И не то этот живучий жид сам выкарабкался из воды, не то его подобрали какие-то рыбаки, но, провалявшись пару недель на больничной койке, Рубинчик, хоть и с палочкой, но вышел из больницы, снова ходит, ездит на своем дрянном «Москвиче» и думает, наверно, что тайно вывезет свою книгу о евреях при отлете из страны 4 ноября. Да, Барский вынужден был и ему, как Анне, дать выездную визу, потому что, во-первых, только на этом условии Оля согласилась уехать из Москвы и не возвращаться до отъезда Рубинчика. А во-вторых, мог ли он вывести этого Рубинчика на суд, если это автоматически открывало сожительство с Рубинчиком Оли и ее участие в изготовлении антисоветских пасквилей! Но хрена с два этот Рубинчик вывезет свою рукопись! Этого Барский Оле не обещал, и теперь он лично просматривал все списки пассажиров рейса «Москва — Вена», чтобы не было накладок, как с Раппопортом, и он сам, своими руками протрясет на таможне весь багаж Рубинчика! Смеется тот, кто смеется последним, господин писатель!..

Погруженный в эти мысли, Барский, подняв воротник пальто, медленно шел по Арбату сквозь густую праздничную толпу. Но он не видел ни этих людей, нагруженных авоськами с пакетами, ни витрины магазинов, украшенные пирамидами консервных банок, ни крупных снежинок, роем танцующих под лампами фонарных столбов, ни праздничных Призывов ЦК КПСС ударным трудом крепить лагерь социализма. Какой-то странный, нерусский блюз, который он слышал ночью по «Голосу Америки», уже сутки терзал его душу. «Композитор Джордж Грасс, музыка к кинофильму «Моя единственная любовь», — сказал диктор. Черт возьми, тут же обожгло Барского, неужели у него, полковника КГБ, есть родной дядька в Америке?