Эдуард Тополь - Русская дива

Мира искал тогда Иосиф с русской княгиней, мира и личной встречи. Потому что крепкий союз с Киевом мог быть на пользу и Ольге, и Иосифу, и русам, и хазарам, он учредил бы мир и процветание на гигантской территории от Белого Северного моря до Черного моря и Каспия. И повели бы они — Иосиф и Ольга, — повели бы они историю своих народов по пути просвещения и мудрости.

Но не зря говорят, что вероломство — обычное дело среди русов, а женскому вероломству и мстительности и вообще нет предела. Обложив северные племена большой данью, Ольга так укрепилась, что, презрев мирные жесты Иосифа, отправилась в Константинополь. Но и даже когда донесли Иосифу рахдониты о том, что Ольга все лето болтается на своих судах в Судской гавани под Константинополем, пытаясь обворожить своей красотой императора Константина и получить его дочь в жены своему сыну Святославу, что было уже прямой угрозой Хазарии, потому что никто бы уже не смог устоять против родственного союза Византии и России, — даже тогда не ударил Иосиф по Руси. И хакан-бек, и кундур-хакан, заместитель хакан-бека, и даже джавшугур, заместитель заместителя, на коленях умоляли его ударить по Руси мощным ударом, сжечь все их крепости и столицу, чтобы опять, как во дни отца его Аарона, подчинить этих неразумных и дерзких язычников власти Хазарского каганата. И видел Иосиф правоту этих советов, видел, что еще не поздно исправить этим ударом предыдущую ошибку перемирия. Но и снова воздержался Иосиф от похода на Русь.

Что стремяжило его дерзость и силу? Что притупило остроту его мысли и точность расчета? Что ослабило его мудрость и отвергло от него покровительство его еврейского Бога?

Только сам Иосиф да евнухи его русских наложниц знали ответ на этот вопрос. Но евнухи умеют молчать и не оставляют истории своих отчетов и дневников. А Иосиф…

Да, теперь, в этот год — 4725 год по еврейскому календарю, 355 год по мусульманскому и 965 год по христианскому — Иосиф решил исправить свои предыдущие ошибки. Уже нет в живых прекраснолицей Ольги, уже ушла она в сады своих родителей — ушла, так и не ответив на мирные знаки хазарского Царя, а, наоборот, воспитав и оставив киевским князем сына своего Святослава, который еще воинственнее и злее в битвах, чем его мать. Уже трижды нападал этот Святослав на подданные Иосифу северные племена, огнем и мечом истребляя там всех от мала до велика и грабя их села и становища. Но теперь Иосиф не пощадит этого мальчишку. Сила, Трепет и Мудрость правят миром, и гудом гудит земля под копытами его войска, идущего на северо-запад. Двенадцать тысяч конных воинов в крепких латах сидят в кожаных седлах на сильных боевых конях. И еще десять тысяч воинов возьмет Иосиф у буртасов, и столько же у булгар, и у славян, и даже у печенегов. И не будет пощады ни русскому князю, ни жене его, ни отроку его, ни рабу его. Ни дому его, ни деревне его, ни граду. И дочь его станет женой сына Иосифа, а если нет у него ни дочери, ни сестры…

Но что это за шум позади Иосифа? Что за трепет в войске его, идущем длинным обозом? И кто это скачет к нему через войско его, рассекая криком и взмыленным конем воинскую колонну?

Иосиф остановил коня и повернул его к этому вестнику.

Он узнал его…

Рубинчик узнал его еще до того, как распахнулась дверь его тюремной камеры. Он проснулся от грохота шагов в коридоре и сел на откидной койке. Неужели ему удалось заснуть? Без матраса, одеяла, подушки, на жесткой полке, которую охрана днем откидывает к бетонной стене и запирает на замок. Ночью, пытаясь в этой сырой и холодной одиночной камере сохранить остатки тепла, его тело свернулось во сне калачиком и теперь ныло в коленях, в плечах и всех остальных суставах.

Лязгнул наружный засов, дверь камеры откатилась, мужская фигура, освещенная лишь со спины лампочками тюремного коридора, стремительно ворвалась в камеру. Рубинчик мысленно усмехнулся: конечно, это Барский, и теперь предстоит торг, ради которого он согласился диктовать Оле продолжение своей книги и фотографировался с ней по всей Москве.

Но Рубинчик не успел встать навстречу своему гостю — оглушительный удар кулаком по уху сбил его с койки на пол камеры. От неожиданности он упал как-то на бок, на плечо, больно, даже не успев выставить руки навстречу бетонному полу. И еще не придя в себя от шока, ощутил, как Барский завернул ему руки за спину и защелкнул наручники у него на запястьях и на щиколотках ног. А потом жестко ухватил за волосы и поволок из камеры в коридор. Боль в черепе была нестерпимой, Рубинчик, мыча от боли, пробовал встать на ноги чтобы помочь движению и ослабить боль от вырываемых волос, однако сделать это в наручниках не удавалось.