Эдуард Тополь - Русская дива

Он умер. Правда, какая-то его оболочка еще осталась, она имела ноги и тащила их по улицам, бульварам и Садовому кольцу, но сам он — журналист, автор, полуэмигрант, отец двух детей и Учитель целого созвездия прекрасных русских див — этот Рубинчик уже умер, исчез, растворился в космосе. А ликвидация оболочки — вопрос двух-трех дней. Потому что нет у него иного выхода, не-ту! Господи, как глупо и безрассудно провел он время на этой прекрасной планете! Ничего не написал, не создал, а только гонялся за русскими девками, считая это подвигами по Божьему промыслу. Но теперь, обозрев свою жизнь глазами КГБ, Рубинчик ясно представил себе, какой взрывчатой силы материал попал к ним в руки. Дело Дрейфуса, дело о убийстве христианских младенцев и прочие наветы антисемитов можно было оспаривать в судах и опровергать в прессе, но какой Золя, Горький, Генрих Белль или Эли Визенталь станет опровергать неопровержимое и защищать его, «совратителя» и «растлителя» русских дев? И пусть даже знаменитый философ Булгаков признавал, что между еврейством и русской душой есть какое-то мистическое и предустановленное Богом влечение — плевало КГБ на философов!

Судебный процесс превратит его в сексуального маньяка и выродка, и клеймо это, как позорная татуировка, ляжет на его детей и на всех евреев. Но — черта с два! Этого он не допустит! Если у Ильи Габая, еврейского правозащитника, хватило сил повеситься после очередного допроса в КГБ, если у машинистки Солженицына хватило отчаяния выброситься из окна в момент, когда гэбэшники вломились к ней в поисках рукописи «Архипелага ГУЛАГ», и если у Мусы Мамута, татарского активиста, хватило героизма заживо сжечь себя после очередного отказа властей вернуть татар в Крым, то и у него найдется сила швырнуть свою уже бесполезную телесную оболочку под колеса поезда или якобы случайно отравиться выхлопными газами в своем гараже, закрыв двери и «спьяну уснув» в машине…

Да, это лучший вариант! И самый простой, безболезненный, решил Рубинчик, сидя вечером в котельной и достав из тайника папку со своей рукописью, которую следовало немедленно сжечь. Он подошел к топке, открыл ее чугунную конфорку, за которой гудело и билось упругое пламя. Он где-то читал, что Джек Лондон в день писал тысячу слов, то есть всего две страницы машинописного текста. А в его рукописи было уже триста страниц и еще в папке было около сотни страниц самых разных набросков и записей. Но для него это были не только четыреста листов бумаги, густо испещренных машинописными строками с рукописной правкой. Это была его первая, настоящая Книга — шестнадцать глав, в которых жили Инесса Бродник, Илья Карбовский, Владимир Слепак, Ефим Герцианов, Анатолий Щаранский, Рая Гольдина и еще десятки реальных и выдуманных им людей. Сжечь их было все равно, что и самому сгореть с ними в топке.

Рубинчик огляделся. Он должен выпить, и где-то в рабочем шкафу Шульмана должен быть спирт, которым Шульман не то протирает свои микроскопы, не то использует его для консервации своих амеб и червей. Рубинчик отложил рукопись, открыл шкаф своего сменщика и среди колб и пробирок увидел большую стеклянную колбу с прозрачной жидкостью и наклейкой, на которой от руки были нарисованы череп и кости и написано: «ЯД! НЕ ТРОГАТЬ!» Но это, конечно, вранье, все химики и биологи так маскируют спирт от случайных алкашей. Рубинчик взял колбу, открыл пробку и понюхал. Пахло спиртом, хотя, черт его знает — может, это технический спирт, а не питьевой. Но теперь, впрочем, это не имело значения. Он поднес колбу ко рту, отхлебнул глоток и вдруг услышал женский возглас:

— Что вы делаете?!!

Он оглянулся.

Оля стояла в двери котельной, на ее волшебном лице был неподдельный ужас.

— Что вы делаете? — Она подбежала к нему и выхватила колбу. — Вы с ума сошли! Это яд!

— Это чистый спирт, Оленька, — усмехнулся Рубинчик. — Хотите попробовать?

— Спирт? — смутилась она своему порыву. Но тут же и перешла в наступление: — А если даже спирт — разве вы имеете право пить на работе?

— Оленька, я же вам говорил, что я алкоголик. Как вы сюда попали?

Она, не отвечая, осмотрела котельную, увидела пишущую машинку и папку с рукописью.

— Ага, — сказала она, склоняясь над ней и пряча свое смущение. — Я вижу, какой вы алкоголик. «Иосиф Рубин. Еврейская дорога». Господи, как грязно напечатано! Я так и знала, что вы писатель. Хотите, я вам перепечатаю?

Он подошел к ней, отнял рукопись, спросил в упор: