Эдуард Тополь - Русская дива

«Ну, — говорит ему Буденный, — мелодия мне нравится, боевая мелодия. Но что это значит?» Тут Моня опять шуранул глазками по сторонам и перевел себя с идиш на русский:

Буденному этот марш так понравился, что с тех пор вся Конармия под этот марш в баню ходила, а Мойша Грасс стал первым красным композитором-кавалеристом! Он и его брат Абраша все свои песни писали на мотивы еврейских фрейлехсов!

— И не только они, — заметил Райкин.

— А вы знали композитора Барского? — задала Анна наконец свой главный вопрос и, держа руль левой рукой, сунула правую руку в сумочку.

— Надеюсь, вы не будете курить? — тут же сказал на это остроглазый Райзман.

— Нет, нет, Юлий Яковлевич, — ответила Анна, вытащила руку из сумочки, положила ее на руль.

— Ты слышишь, Аркадий? — усмехнулся тем временем Кащенко. — Мы говорим за Грассов, а девочка спрашивает, знал ли я Митю Барского! А за что Барский получил Сталинскую премию, вы знаете?

— За «Марш победителей»? — полуспросила Анна.

— Вот именно! А от кого Сталин эту песню услышал? Кто был первым исполнителем?

— От вас?

— А знаете, как родилась эта песня? — сказал Кащенко и повернулся к Райзману и Райкину. — Вы тоже не слышали эту майсу? Это же еще та история! В тридцать пятом, Анечка, когда вас, конечно, еще и в проекте не было, так что вы этого помнить не можете, Сталин начал сажать деятелей культуры. Бабеля, Гольберга, Мандельштама и так далее. Ведь кто, Анечка, были тогда деятелями культуры? Восемьдесят процентов — евреи. Но как он их сажал? Он требовал, чтобы в каждом творческом союзе — у композиторов, у писателей — разоблачили врагов народа. А если руководители союзов не выполняли норму по разоблачению, то сами шли в лагеря как пособники врагов. И вот Митя Барский, молодой секретарь Союза композиторов и чуть ли не единственный русский на всю эту еврейскую музыкальную мишпуху, — вы слышите, Анечка?

— Слышу, слышу…

— Да, так вот, Митя Барский, честный парень, из старой дворянской семьи, в жуткой ситуации: нужно кого-то сдавать, иначе сам загремишь! Что он делает? Ничего, пьет! Каждый вечер мы собираемся у него на даче в Пахре, он рвет на себе рубашку, пьет водку и плачет: «Я дворянин, я застрелюсь, я не могу доносы писать!» Ну, ясное дело, НКВД не ждет, чекисты все равно гребут по ночам то того, то другого. И мы понимаем, что не сегодня-завтра его тоже возьмут, потому что от него ни песен, ни доносов! Исаак Дунаевский каждый день новый марш пишет, братья Грасс, Блантер, Соловьев-Седой — все! Все стараются быть на виду, чтобы их не взяли. А этот только пьет и никаких врагов не разоблачает. И песен не пишет. Жена у него, Варя, — красавица, не самая талантливая в мире певица, но с голосом, ты ее помнишь, Юлик?

— Помню, конечно, — отозвался Райзман. — Она же у меня в эпизоде снималась.

— Ну, вот, она накрывает стол — икра, грибы, водка — и просит: спасите, ребята, сделайте что-нибудь! Завтра концерт слету ударников труда, все будут с новыми песнями — и Дунаевский, и Соловьев-Седой, а мой на ногах не стоит! И что делают эти Грассы? Они же из семьи клейзмера, то есть еврейского, Анечка, местечкового оркестра. Пять братьев, и все талантливые, как черти. Два брата стали советскими музыкантами, два в двадцатом году сбежали в Америку и по сей день пишут там мюзиклы для Бродвея, а пятый, какой-то технический гений, погиб во время войны. И вот они садятся к роялю — при мне, оба, Мойша и Абрам, — и начинают бацать какой-то старинный фрейлехс и подбирают под него слова, как когда-то Моня подбирал Буденному. Только на этот раз это звучит так: «Мы — сталинская гвардия, мы армия Кремля, моря нам покоряются, и реки и земля!» Ну, и так далее — «рыбу» гонят. Где-то к двенадцати ночи марш готов, мы идем на соседнюю дачу, где гостит Иосиф Уткин, и просим его сочинить слова. Он — ни в какую: «Не буду я Сталину жопу лизать!» — и все! Извините, Анечка, за слово «лизать». Я ему говорю: «Йося, при чем тут Сталин? Нужно человека спасать, сделай это ради меня, никто не узнает, что это твои стихи!» И — уговорил. Он оставил первые две строчки, где про Сталина, так, как было в «рыбе», а дальше написал нормальные слова, без всякого Сталина. И назавтра я выхожу в Колонном зале в концерте перед ударниками труда, и кого я вижу в первой ложе? Товарища Сталина и товарища Ежова, наркома НКВД! И я говорю: «Новая песня композитора Дмитрия Барского «Марш победителей». И пою. И что случилось, ты помнишь, Аркадий?