Эдуард Тополь - Русская дива

Следом за ними вразнобой двигались и обсуждали свои новые кинопроекты маститые классики: еврей Алексей Каплер, в молодости угодивший на десять лет в сибирский лагерь за роман с дочкой Сталина Светланой, еврей драматург Николай Эрдман, севший в 1935 году за пьесу «Самоубийца», и Евгений Домбровский, отсидевший три срока уже совершенно неизвестно за что, а также мастера кинодраматургии евреи Юлий Дунский и Валерий Фрид, угодившие в лагерь в 1944 году в семнадцатилетнем возрасте «за организацию заговора с целью убийства Сталина». Каждый из них, выжив в этих лагерях за счет умения «тискать романы», то есть пересказывать бандитам, убийцам и «ворам в законе» романы Дюма и сочинять для их развлечения бесконечные захватывающие истории, настолько отточил там свое литературное мастерство, что теперь мог без труда тискать киноистории для развлечения всего лагеря социализма.

Тем временем остальные зубры кинематографа, случайно или по молодости не прошедшие школы сталинских лагерей и потому не привыкшие вставать в такую рань, еще только просыпались, чертыхались на Валю Толстых и, приходя в себя от ночной попойки, опохмелялись кефиром.

Но к девяти утра все стягивались в столовую на завтрак.

И когда весь кинематографический бомонд, включая еврея Кащенко и советского Леграна — композитора Никиту Богословского, рассаживался за столиками над утренним творогом, вареными яйцами и гренками с джемом, в столовую походкой усталого римского цезаря входил стареющий советский Боб Хоп или Чарли Чаплин, единственный и неповторимый Аркадий Райкин — тоже, конечно, еврей.

Короче говоря, девяносто девять процентов всей старой советской кинематографической элиты были, как и на заре всего мирового кинематографа, евреи. Те из них, кто уже отошел от дел в пенсионную мудрость — Прут, Столпер, а также русские жены Райзмана, Юткевича, Кармена и основателя неореализма в мировом кино Марка Донского — целыми днями трепались на открытой веранде, рассказывали анекдоты и забавные эпизоды из своих богатых биографий и играли в преферанс в компании директора дома Алексея Белого, бывшего боевого полковника и освободителя Праги, который по неясным причинам настолько поддался их тлетворному влиянию, что совершенно не стучал на своих отдыхающих в КГБ или хотя бы в партком Союза кинематографистов. Не стучал, хотя по ночам из дверей их комнат явственно доносились вражеские голоса Би-би-си, «Свободы», «Свободной Европы» и, конечно, «Голоса Израиля», а утром за завтраком все открыто обменивались услышанными из-за бугра новостями. Не стучали и старые официантки, и поварихи, и уборщицы — возможно, потому, что помнили каждого из этих зубров еще молодым или просто Белому удалось собрать в этом доме нестукачей.

Как бы то ни было, болшевский Дом творчества был «настоящим еврейским осиным гнездом», и если порой сюда залетал какой-нибудь кинематографический антисемит, то сразу видел правоту тезиса о повсеместном засилье евреев и в бешенстве уезжал — чаще всего навсегда. Потому что ни разогнать этих жидов, ни избавиться от них было совершенно невозможно — именно они были патриархами и учителями нескольких поколений истинно русских кинематографистов: от всемирно известного авангардиста Андрея Тарковского до посконно российского, земного реалиста Василия Шукшина. А потому, несмотря на самые крутые антисемитские кампании, никто уже не трогал этот заповедник реликтовых киноевреев, выжидая, видимо, когда они сами перемрут.

А они не умирали. Они грелись под болшевским солнцем, трепались, играли в бильярд, смотрели западные и советские фильмы в маленьком подвальном кинозале и покровительственно подтрунивали над своими уже маститыми учениками, которые по молодости лет бросались на каждую юбку, случайно, как Анна, попавшую на эту «земляничную поляну».

А их жены любили ездить после обеда по окрестным сельским магазинам в поисках импортной одежды. Совершенно непонятно, зачем им, объездившим весь мир, нужны были чешские костюмы, венгерские туфли и польская косметика, но то ли для развлечения, то ли в силу своей второй национальной принадлежности они любили «покупать вещи». А сельские кооперативы как раз в те годы получили от Косыгина — для стимуляции труда колхозников — право прямых торговых сделок с братскими социалистическими странами и, в обмен на трактора и меха, завозили в сельские районы кое-какие дефицитные товары. Лучшие из которых не лежали, конечно, на полках в открытой продаже, а реализовывались с черного хода, о чем Анна знала по делу своего клиента — директора магазина «Сельхозкооперация» в соседнем поселке Тарасовка. Только благодаря ее защите этот директор не загремел на шесть лет в тюрьму за «укрывательство товаров повышенного спроса».