Эдуард Тополь - Русская дива

В 9.00, сдав дежурство по котельной микробиологу Шульману, Рубинчик поехал домой, в Одинцово. Он собирался поспать часа три-четыре, а потом заскочить на рынок за фруктами и махнуть к детям и жене в Люберцы.

Путь его к дому лежал через Кутузовский проспект на Можайское шоссе, и именно об эту пору — с девяти до десяти — тем же путем, только в обратную сторону, длинные «ЗИЛы»-«членовозы», окруженные эскортом мотоциклистов, везли вождей и прочих главных лиц государства с их рублевских дач в Кремль, в ЦК КПСС на Старой площади и в другие ведомства. На время их проезда или, точнее, пролета по осевой полосе Кутузовского проспекта, милиция перекрывала движение в обе стороны, сгоняя машины к тротуарам, и «членовозы», свистя по асфальту шинами из настоящего каучука и сияя на солнце черными полированными панцирями, проносились мимо москвичей, гадающих, кто сидит за их тяжелыми плюшевыми шторами: Косыгин? Громыко? Андропов? или сам Брежнев?

Пропустив три таких кортежа, Рубинчик миновал наконец развилку Можайского и Рублевского шоссе и сразу оказался в рабочей зоне, где шести- и девятиэтажные многоквартирные дома-ульи торчали, как костяшки домино, над хилыми саженцами озеленения. Здесь он привычно свернул на северо-запад и еще через несколько минут, прокатив по улице Первых Космонавтов, вырулил по пыльной дорожке через пустырь к закрытым на замок воротам кооперативного гаража. Выйдя из машины, Рубинчик открыл ключом навесной замок и, налегая плечом на тяжелую створку, стал толкать ее, открывая ворота. Тут совершенно неизвестно откуда, из-за пустой будки ночного сторожа или из-за ящиков с мусором и хламом, вдруг возник и стал молча помогать ему открывать ворота какой-то щуплый старичок в кепке, потертых штанах, выцветшей ковбойке и с кошелкой в руке.

— Спасибо, — удивленно сказал ему Рубинчик, пытаясь припомнить, видел ли он раньше этого старика.

Старик не ответил, но придержал створку ворот, когда Рубинчик въехал на территорию гаража, и махнул ему рукой, когда Рубинчик остановил машину, чтобы выйти и закрыть ворота.

— Езжай, езжай! Я закрою!

Рубинчик покатил к своему гаражу, видя в зеркальце заднего обзора, как этот старик старательно закрыл ворота и пошел по дорожке следом за его машиной, озираясь по сторонам, словно ища кого-то.

Но в будний день, да еще в десять утра, кого он мог тут найти?

Рубинчик открыл свой бокс, загнал в него «Москвич» и, когда выходил, снова наткнулся на этого странного старика, который словно и ждал его тут.

— Вы кого-то ищете? — поинтересовался Рубинчик.

— Ага, — сказал старик. — Я ищу гражданина Рубинчика Иосифа Михайловича.

— Ко… кого? — изумился Рубинчик.

— Это вы будете? Да?

— Я…

Старик, снова оглянувшись, решительно шагнул в полумрак гаража и вдруг приказал:

— Закрывайте дверь! Быстро!

— Почему? В чем дело? — усмехнулся Рубинчик — старик был ему по плечо и вообще стар и слабоват для грабителя. Но на всякий случай Рубинчик взял с полки гаечный ключ.

— Отставить! Не майся дурью! — спокойно и как-то по-офицерски властно выразился старик, полез в свою кошелку, которая загремела пустыми бутылками, и вытащил из-под них завернутый в газету пакет. Развернув пакет, он извлек из него толстую серую папку и протянул Рубинчику: — Это — ваше оперативное дело в КГБ. Вы должны при мне прочесть и вернуть. Будете здесь читать, на виду у всех, или закроете дверь?

— Намедни я был у доктора, — вроде бы негромко, но так, чтобы было слышно и за соседними столиками, сказал высокий, вальяжный и совершенно седой драматург Иосиф Прут. — Я говорю ему: «Батенька, что-то со мной не то». Ну, он осмотрел меня, как обычно, и говорит: «А вы, мой дружок, импотент!» И знаете… — тут Прут выдержал большую театральную паузу, чтобы убедиться, что весь зал заинтересованно повернулся в его сторону. — С тех пор — ну, прямо как гора с плеч!

Зал ответил ему дружно-приятельским смехом, и Анна тоже улыбнулась. Она сидела у окна с видом на большой запущенный парк, за которым проглядывала узкая речка Яуза. В реке рыбьей чешуей плескалось утреннее солнце. И это же солнце косыми стропилами света проливалось сквозь высокие окна в полукруглую столовую подмосковного Дома творчества «Болшево», принадлежавшего Союзу кинематографистов. Анна не раз слышала о таких домах-усадьбах Союза архитекторов, Союза писателей и Союза композиторов — за неимением частных дач советская творческая элита изобрела эти недорогие пансионаты, где каждый член Союза мог раз в год получить на месяц, а то и на два, недорогую комнату и трехразовое питание в компании узкого круга своих коллег. Впрочем, как сообщили Анне местные киноловеласы, клюнувшие на нее с первой минуты, как она сюда вселилась, этот дом с парком, в сорока километрах от Москвы, Союз кинематографистов получил в подарок от Иосифа Сталина еще до войны за первый советский кинобоевик «Чапаев». По идее Сталина, кинематографисты должны были сбегать сюда от московской суеты и сочинять тут новые шедевры. Что они, кстати, и делали — именно в Болшеве родились сценарии всемирно известных «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Москва слезам не верит» и прочих фильмов, кадры из которых украшали теперь коридоры и фойе этого двухэтажного дома и четырех коттеджей в парке.