Наум Ним - Юби - роман

– Я, Федор Андреевич, даже не имею права все это слушать. А Машеров, между прочим, был совсем неплохим вождем…

– Пожалуй… Да и я не про него. Это же нынешние мудрят с бронзовым бессмертием, а Петро Мироныч был поскромнее…

– И в бюстах ничего плохого. Вот решили ставить дважды героям бюсты на родине и при жизни – это же замечательно! Приезжает этот герой на свою родину, и первым делом хочется ему привести в порядок улицу у своего бюста, и дома на этой улице, и сквер, что рядом. И он-то уж найдет деньги – герой ведь, даже и дважды с бюстом в придачу. Непременно найдет! Так вот от бюста к бюсту постепенно и приведем в порядок всю страну.

– Это же скольких героев патребна на всю страну?

– Страна мечтателей, – напела Алевтина, – страна героев…

– Мечтатель у нас одна ты, Алевтина, а героев что-то зусим не б а чымо…

Федор Андреевич болтался в поезде на боковой сидушке у окна и костерил обкомовское начальство.

«Это ж ни якая душа не принимает такого: всю кровушку у человека выпили, а ты и горевать не смей… говорить даже не смей…»

Федор Андреевич чувствовал, что все его душевные силы заняты удержанием привычной жизни, населенной привычными людьми, и ни на что новое, ни на что другое этих сил уже не хватает. Он думал, что, наверное, стареет и потому упрямо не желает отказываться от чего-то ему дорогого, даже если это одни лишь воспоминания. С какого-то времени начинаешь понимать, что не все старое можно заменить новым, ни людей не заменить, ни воспоминания – просто-напросто уже не хватит ни сил, ни жизни.

«Разве обкомовские холопы могут это понять? Им всего дороже последние указания начальства. Но я вам не холоп!..»

Федора Андреевича грело это его внутреннее отстранение от всеобщей системы начальственных отношений. Он ведь и в интернате никогда особо не корчил из себя барина и перед своими данными ему по службе барами никогда не преображался в холопа.

«А попробуй это холопье племя распознать – шиш распознаешь. Люди как люди. Но вот они вдруг начинают с умилением вспоминать своих прежних хозяев, и тут уж холопье нутро так и прет. Или когда начинают их же высмеивать, чувствуя, что уже можно, и не умея иначе откреститься от них».

За спиной Федора Андреевича крепкий бритый юноша напористо объяснял хлипкому азербайджанцу, что нечего ему тут на древней витебской земле сорить и вонять своими погаными цветами…

– Домой ехай к своим ишакам-кизякам!

– Ты мне что? Да?.. – лез на рожон кавказец. – Я твою маму…

За маму, естественно, сцепились. Защитник земельной чистоты при всей своей природной силушке был довольно медлителен, а юркий кавказец, несмотря на верткость, довольно слаб. Силы оказались примерно равными, как и аргументы в споре. Проводница не стала дожидаться, кто победит, и вызвала милиционера, а тот сразу же пошел толкать драчунов к выходу, еще и подпинывая коленом. Так они все втроем вывалились на перрон, но там совершенно неожиданно национальная обоюдная вражда уступила место общей социальной ненависти, и двое нарушителей дружно набросились на милиционера с обеих сторон. Тому оставалось только свистеть, что он и сделал. Молодой «нацик» и не очень молодой «хач» вперегонки шуганули с перрона…

Поезд встряхнулся и громыхнул всеми своими вагонными сцепками. Медленно поплыли назад фонарные столбы, а дальние деревья пошли разгоняться, забегая вперед поезда.

Алевтина дремала напротив Федора Андреевича, чуть вздрагивая осунувшимся без хозяйкиного присмотра лицом. Два ее глобуса с той же частотой, что и лицо, подрагивали на откидном столике. Федор Андреевич одобрительно покашивался на бюст Алевтины. Потом вспомнил бронзовый бюст Петра Мироновича, а потом уже подумал, что хорошо бы при входе в школу поставить бюст Льва Ильича. Наперекор всем этим приказам про молчать и ни-ни.

Понятное дело, никто ему такой вольности не разрешит. Он же не свободный помещик, а государственный чиновник, и школа у него, к сожалению, не частная лавочка.

Всякий человек рано или поздно бунтует против наглого всеподавляющего диктата, а если и не бунтует, то мечтает взбунтоваться. Федор Андреевич не был готов всерьез взбунтовать, но и никак не мог согласиться с запретом любых разговоров о гибели Льва Ильича. Он искал возможности обойти обкомовский приказ, но не выказать явного неподчинения власти.

Он подумал, что можно было бы повесить портрет учителя Прыгина где-нибудь на стене.