Наум Ним - Юби - роман

– Смерть этого великого злодея, – громко отчеканил Йеф, – куда более способствовала расцвету нашей страны, и поэтому пусть он будет вечно дохлым.

– Усе-усе, – решительно зазвенькал директор ножом по бутылке, удушая скандал на корню. – Наша мудрая партия вынесла Иосифа Виссарионовича из мавзолея вечной жизни и закопала на почетную смерть. Потому не будем переть против партии и вынесем Иосифа Виссарионовича, товарища нашего Сталина, из-за этого праздничного стола и выпьем за победу советского народа. И всем – до дна…

Вот там, когда Йеф, покачиваясь, курил на крыльце директорского дома, Недомерок и подкатил к нему со своим сочувствием – мол, не опасаетесь ли?

«Да какое там сочувствие! Это они по своим методикам тыкают постоянно – напоминают, чтобы не расслаблялся, чтобы знал, что гончие спущены… Сегодня – сочувствием, завтра – угрозами, потом – дружеским советом… Такие у них психологические опыты, чтобы было о чем в отчетах писать… Психологи-топтуны с маузерами набекрень».

– А стоило бы задуматься, Лев Ильич, – по-своему оценил молчание Йефа Недомерок и несколько вдохновился действенностью своих психологических приемов. – Стоило бы… Не мальчик уже – жена, ребенок, а вы все, извините, выпендриваетесь… Небось по вашему поводу демонстрации в Лондоне устраивать не будут – в защиту, так сказать.

– Не будут в Лондоне – устроят в Париже, – доверительно чуть ли не на ухо прошептал Йеф обалдевшему Недомерку…

Трудно сказать, продолжал бы он так же лихо дразнить гусей («гусарить», по выражению Надежды Сергеевны), если бы не вдохновляющее внимание друзей, знакомых да и просто окружавших и сочувствующих, тем более женщин. Ведь не надо обладать какими-то особыми способностями для понимания того, что именно эти внимание и расположение подпитывают его склонность к «гусарству», а оно все в большую скорость раскручивает воронку, утягивающую его из жизни.

Назад не отыграть – об этом не может быть и речи. Но замедлить вращение этой страшной воронки в его силах? Да пусть и не замедлить, но хотя бы не подкручивать самому?..

Как определить оптимальную стратегию жизни – чтобы и по совести, и по убеждениям, и на свободе? Проще всего (а может, и правильнее?) было бы успокоиться на мысли, что влиять на действия своих гебешных противников мы не в силах, а потому в нашей власти следить только за тем, чтобы по совести и по убеждениям, а продолжительность времени на свободе определяем не мы, и нечего по этому поводу беспокоиться. Но в такой позиции есть какое-то лукавство. Ведь понятно же, что если специально дразнить гусей, то время тюрьмы сильно приблизится и приблизится именно твоими действиями. Или нет?

Самой распространенной все-таки была железная позиция, призывающая ни во что с гебешными уродами не играть и поэтому даже и не пытаться влиять на их действия. Но вот Йеф, взжик и – слинял из Москвы, когда уже все вокруг сцепилось в непременный арест. И по уму слинял – в другую республику, с работой, с пропиской, то есть на постоянное жительство. А это значит, что дело его на какое-то время зависнет, потому что белорусские чекисты начнут его оперативную разработку наново. Такая система: московские коллеги отнюдь не побегут передавать свои находки собратьям по оружию – не для того работали. Справку с общей характеристикой пришлют, а все оперативные наработки будут хранить у себя. Ну а белорусские орлы невидимых фронтов, ясное дело, не предполагают, что коллеги из Москвы будут шуровать по их территории и продолжать свои оперативные изыскания. Да и никто такого не позволит. Территориальная компетенция-с-c-c…

В общем, очевидная передышка, и при том рукотворная, придуманная своими силами в противовес гебешным планам. Значит, все-таки можно влиять на их планы? Или нельзя?

Главные Йефовы споры по этому поводу были с женой. Его Надька считала, что он может (и должен) вести себя более благоразумно. Теоретически Лев соглашался, что это правильно, но на практике они по-разному представляли уровень необходимого ему благоразумия.

– Ну почему нельзя было сказать им, чего они хотели? – кричала сквозь слезы Надежда, когда ему влепили двойку на госэкзамене по научному коммунизму.

– Я правду говорил. – Левка не знал, как успокоить жену.

– И чего ты добился своей правдой? Любой дебил будет про тебя думать, что ты дубина и даже сраный научный коммунизм не смог сдать…

– И пусть себе думает.

– Да пойми же ты! – Надька как-то вдруг успокоилась. Наверное, от полной невозможности достучаться до мужа – хоть изойди слезами. – Ну услышали тебя и твою правду пять пердунов.