Ирвин Уэлш - Тупая езда

Что за херня…

Пиздец, это же… это же, сука, щекотун! Там вообще практически нет члена! И в эту жалкую фигулю вставлена трубка для отвода ссаки!

Этот придурок никак не может быть моим отцом! Мое сердце стучит от радости, я кладу простыню на место и делаю глубокий вдох. Спокойствие, только спокойствие; я не хочу, чтобы мой моторчик взорвался прямо здесь и этот старый грязный ублюдок меня пережил, — по крайней мере, это произойдет не раньше, чем мы надерем задницу этим придуркам в финале!

Выйдя в коридор, я начинаю рассуждать. Сколько раз я слышал, как пташки рассказывали о приятной неожиданности, которая их ожидала: они раздевают парня, и кажется, что у него крошечный член, а в следующую минуту им в лицо уже тычется лазерный, сука, меч Дарта Вейдера. Как у коня: телескопический, сука, член. Так что, может, старый хер из тех, кто удивляет потом, а не показывает сразу. Может, из-за того, что он умирает и в конец ему вогнали какую-то трубку, он перестал думать о всякой пошлятине и его дружок вышел из игры.

Но я к этой паршивой штуковине не притронусь. Не хочу даже снова на нее смотреть. Поэтому я звоню Саскии. Она в городе, собирает вещи для своего утреннего путешествия, но я прошу ее приехать в больницу; у меня есть для нее последний эдинбургский заказ. Я жду ее снаружи, подъезжает такси, за рулем Культяпка Джек. Он так ехидно на меня смотрит, как будто хочет спросить: «Что это ты здесь затеял?» — а Саския в это время выходит из машины, на ней черный плащ и красные ботинки. Волосы — сплошные светлые тона, выглядит она, как никогда, зачетно.

Правда, мой рассказ о том, что нужно делать, восторга у нее не вызывает. Мы вместе поднимаемся в палату, отгораживаем кровать ширмами и смотрим на этого старого спящего ублюдка.

— Тебе нужно только немного ему подрочить, чтобы проверить, встанет или нет.

— Но он же болен… выглядит он так, как будто умирает… я не могу…

— Да он старый блядун, он будет счастлив как черт. Может, он ничего и не скажет, поскольку лежит в отключке, да еще и под всеми этими препаратами, но он почувствует, в этом я тебя уверяю!

— Ну, если это поможет…

— Правда, мне очень нужно, чтобы ты это сделала! Поторопись, — я бросаю взгляд за ширму, — я должен избегать стресса!

И вот Саския начинает передергивать, а я наполовину высунулся наружу, стою на стреме и время от времени поглядываю на кровать, но смотреть там, сука, особенно не на что. То есть он, конечно, увеличивается, но это, без сомнений, не все, на что он способен…

— Сильнее, — говорю я и слышу, как доносятся стоны с трех остальных кроватей.

И тут неожиданно старый хер распахивает глаза! Саския отдергивает руку, а он отшатывается в сторону и даже пытается приподняться на своих костлявых локтях. Он смотрит на меня, затем на нее, затем снова на меня:

— Ты! Что ты здесь делаешь? Чем вы тут занимались? Трубку у меня решили вытащить! Я медсестру вызову!

— Нет, расслабься, мы просто хотели тебе помочь! Это моя пташка, Саския, она медсестра, но сейчас не ее смена. У тебя задралась простыня, и ты лежал в неподобающем…

Старый хер действительно начинает немного смущаться.

— …поэтому я хотел накрыть тебя, как следует. А Саския заметила, что трубка немного отошла и вставила ее на место.

Он смотрит на нее, затем на меня. На секунду кажется, что он уже купился, но затем его мерзкие глаза вспыхивают.

— Я тебе не верю! Ты, как всегда, пиздишь! Что ты здесь пытался устроить, чертов неудачник?!

Непохоже, чтобы он умирал, говнюк.

— Мне насрать, чему ты там веришь! — Я поворачиваюсь к Саскии, которая словно окаменела. — Пытаешься сделать ублюдку одолжение и вот что получаешь, сука, взамен!

— Одолжение? От тебя? Ну да, конечно, никогда не поверю, — говорит старый хер.

— А ты много для меня сделал?

— Я произвел тебя на свет!

Я улыбаюсь старому говнюку и указываю ему между ног:

— Этой, сука, свиной сарделькой?! Ха! Никакой ты мне не отец, — и в подтверждение хлопаю рукой своего Верного Друга.

— Он побывал между ног у стольких женщин, сколько тебе и не снилось, приятель, — насмешливо произносит он, но я вижу, что придурок ошеломлен.

— Не пудри себе мозги, у тебя между ног опарыш!

Два-ноль, четко, Лоусон; старый хер уделан. А потом он произносит в своей мерзкой ехидной манере:

— Я слышал от твоей мамки, что у тебя случилась небольшая неприятность. Большой член бесполезен, если он вялый, как старый сельдерей из пакистанской лавки! И так всю оставшуюся жизнь! Кстати, сколько тебе сейчас? Сорок шесть, сорок семь? Мне шестьдесят пять, и на прошлый неделе ко мне заходила Мэри Эллис. Отсосала как следует, сынок!