Ирен Роздобудько - Пуговицы

Стало понятно: ее выбросили! Если принимать во внимание обновленный сленг в свете времени, который наступил в моей стране, — «кинули». Итак, я прибыл вовремя.

И, кажется, господин Валдис вздохнул с облегчением. Предложил подождать свидания в беседке, пока не закончится обед.

Я пошел в беседку, белевшую среди сосен.

Успел судорожно выкурить пять сигарет, ожидая встречи и рисуя в воображении сотни различных вариантов этого «свидания». Так сосредоточился, что когда поднял глаза — она уже стояла напротив меня.

В цветастом флисовом халате, в тапочках на босу ногу, с короткой «мальчишеской» стрижкой. Руки — в карманах. Необычная прическа и болезненная худоба делали ее непознаваемой, молодой, совсем другой. И… очень похожей на Лику.

Мы молчали, рассматривая друг друга.

Вероятно, годы, прошедшие с последней встречи, сделали свое дело и в отношении меня.

Затем она сгребла со скамейки листья и села напротив.

Чтобы что-то сделать для начала разговора, я протянул ей сигареты, но она отрицательно покачала головой.

Пока я размышлял, с чего начать беседу, она опередила меня.

Своим глуховатым голосом, который ничуть не изменился, сказала:

— Она… нашлась…

В ее интонации не было ни вопроса, ни утверждения.

— Да, — сказал я.

— Она… жива…

Опять — бесцветно, как говорит человек, который не хочет услышать плохих новостей.

— Да, — сказал я.

И она заплакала, закрывая лицо воротником ужасного старческого флисового халата. Конечно, я никогда не видел, как плачет Елизавета Тенецкая, и вообще не представлял, что она может плакать. Такая мысль почему-то никогда не приходила в голову.

Она плакала, как и все остальные…

Я вскочил, сел рядом. Она уткнулась в мое плечо, и ее безудержный плач завибрировал во мне, как звук в камертоне.

Но мог ли я заплакать вместе с ней?

Обнял, похлопывая по худенькой спине, и проглотил жар, который стоял в горле.

Чувствовал сожаление. Тоску. И желание, чтобы этот трогательный, почти мелодраматический момент прошел.

Она отстранилась, отодвинулась подальше — очевидно, и в ней еще осталась ирония насчет мелодраматических сюжетов, вытерла глаза краешком воротника, достала из рукава скомканный носовой платок. Смотреть на ее халат и эти жесты, больше присущие людям старым, было обидно, почти невыносимо.

Она поняла мой взгляд и улыбнулась:

— У меня мало своих вещей. И те стали великоваты…

И добавила:

— Значит, ты ее нашел…

Зная ее немногословность, кожей почувствовал, что в этих словах таилась тысяча вопросов, и потому рассказал все подробно, начиная с того проклятого дня, когда пригласил ее в гости и в своем тогдашнем душевном смятении не заметил нового (тоже сто раз растреклятого!) шкафа…

Рассказал о своей находке в Черногории. О письме, которое написал по адресу Энжи Маклейн, и о письме, которое получил от нее, а затем — от того (еще более растреклятого!) американца.

Она слушала молча, низко склонив голову.

Когда я закончил, она сказала:

— Теперь понимаю… Страшно было не понимать. Но теперь…

Она опустила лицо в ладони, затрясла головой, будто заново осознавая услышанное. Если до этого момента она думала, что ее дочь просто исчезла, по причинам, никому неизвестным, попав в мясорубку какого-то несчастного случая, как это порой случается с людьми, то теперь осознание того, что эта причина — мы сами, казалась просто адской.

— Кто мог знать… — сказал я.

— Дай мне ее адрес! — попросила она.

И я вынужден был разочаровать ее: адреса нет.

— По крайней мере мы знаем, что она жива… — сказал я. — И я обещаю, что мы ее найдем.

Она кивнула. И мы заговорили о том, как выбраться отсюда. И — куда? И вообще, каким образом вернуть Елизавету к нормальному существованию?

Сидя в беседке, я составил первую половину плана: отсюда мы поедем вместе!

Она согласилась.

Впервые я видел ее растерянность и доверие к себе.

И хорошо понимал: это то, чего я когда-то так безумно хотел, и то, что теперь стало для меня обычной обязанностью.

Договорились так: имеем день на оформление всех формальностей.

Господин Валдис всячески способствовал ускорению процедуры.

Пригласив меня (после разговора с Елизаветой) на кофе в свой кабинет, радуясь тому, что проблема ее содержания благополучно разрешилась, он говорил без умолку, найдя во мне вежливого собеседника. Тут и выяснилось, что он имеет все «интеллигентские недостатки» — много читает, интересуется кино и даже сам пишет песни под гитару.