Ирен Роздобудько - Пуговицы

На выпусках всей этой комедии абсурда сидели довольно нормальные, в психическом смысле, люди, многих из которых я знал. Они посмеивались и откровенно «рубили бабки» с пространного древа человеческого стремления видеть собственное вывернутое нутро.

Дважды или трижды меня приглашали работать на подобных проектах.

Я отвечал нецензурно, и от меня постепенно отстали. Работы хватало. Как оказалось, наша маленькая команда, в которую я взял талантливых «тридешников», имела большой успех почему-то именно в Китае. И мы креативили небольшие анимационные ленты. А я, от нечего делать, учил по вечерам китайский. И, как мог, развлекал мать.

…Она сдала внезапно.

Стояла у плиты, разговаривала с соседкой, которая, к счастью, зашла к ней, и в какой-то момент осела на пол.

Когда такое случается, жизнь раскалывается. Моя, и без того расколотая пополам, сузилась до четверти…

Полгода ушло на борьбу за ее жизнь. Левая часть тела была парализована, речь не восстанавливалась. Ни я, ни она не могли с этим смириться. Ежедневно я занимался с ней различными физическими упражнениями и даже научил сидеть.

Но боялся оставлять одну, ведь она, как правило, рвалась к любой работе и невероятно страдала, выдавливая из себя непонятные звуки.

Мне посоветовали обратиться к врачам-дефектологам.

Таким образом, по рекомендации одной своей бывшей студентки, Лины, я познакомился с Мариной.

Она согласилась поработать с матерью в частном порядке.

Приходила каждый вечер, закрывала перед моим носом дверь в спальню — и в течение двух часов через них я слышал, как та, которая научила меня первым словам, теперь сама пытается произнести свое первое: Де-нис…

…Вечером мы с Елизаветой Тенецкой сели в поезд.

С нами в купе ехала только одна женщина.

Она сразу достала из пакета жареную курицу и испуганно посмотрела на нас — не возражаем ли против аромата, который сразу заполнил все пространство купе.

Мы не возражали.

В старых потертых джинсах и такой же куртке Елизавета выглядела мальчишкой.

Как все же со временем меняется представление о возрасте!

Скажем, в сорок три моя мать выглядела, как и положено матери семейства, — монументально. Носила высокую прическу, юбки и блузки, что, на ее взгляд, «соответствовало возрасту», имела озабоченный вид и любила ссорить молодежь.

Сейчас же женщины в свои сорок «с хвостиком» могли бы сойти за тридцатилетних.

Лиза же в своей вымученной худобе и полумраке купе вообще напоминала подростка-сироту, которого стоит подкормить. Разве что, когда говорила, вокруг глаз и губ появлялось легкое кружево мимических морщин. Однако говорила она нечасто.

Несколько раз, осматривая нас, отзывчивая соседка предлагала присоединиться к курице или хотя бы к разговору, отчего мы быстро передислоцировались в вагон-ресторан.

Сначала разговор шел туго. А возвращаться к уже выясненному, тем более прибегать к каким-то воспоминаниям — казалось нам бессмысленным расходованием нервов.

Елизавета вежливо поинтересовалась, чем я занимаюсь сейчас.

И я так же вежливо сообщил, что ухаживаю за больной матерью.

Преодолевая смущение, мы могли непринужденно говорить только на две темы — о преходящем и о деле, которое все же было и в какой-то степени оставалось для нас общим, — «о кино».

Меня это вполне устраивало.

Обе темы никак не затрагивали прошлое.

Однако, говоря о своей никем не занятой квартире, я осторожно подвел ее к решению поселиться в ней хотя бы на первое время.

А рассказывая о том, что в настоящее время делается на ниве кинематографа, забросил удочку насчет ее хотя бы частичного возвращения в профессию: предложил заменить меня на кинофакультете, с которого никак не мог сбежать без уважительной причины.

И на первое, и на второе предложение она почти никак не отреагировала. Не ответила ни да, ни нет.

Я пытался быть осторожным, как человек, обезвреживающий мину: едва дыша и не зная, что несет в себе каждый следующий шаг.

Чуть ли не кисточкой расчищал вокруг нее наслоения времени. Как хитроумный разведчик, прислушивался к ее коротким репликам и пытался понять, какой она стала и какой может стать, если «разминирование» пройдет успешно.

Ведь — и теперь я чувствовал это наверняка! — известие о том, что Лика жива-здорова, и то, что мы встретились на новом витке своей жизни, еле слышно запустило в действие наши заржавевшие и покрытые патиной механизмы.