Ирен Роздобудько - Пуговицы

Вопрос был риторическим. Ответ на него я имел однозначный. Но я видел ваши глаза! И если раньше я считал вас деспотом и злодеем, то теперь это впечатление развеялось.

Я понял, что-то не сложилось. Что-то на «высшем» уровне, о чем мне знать не стоит…

Вы, наверное, удивитесь, но я вас разыскал. Я хотел увидеть вас. Решение было нелогичным и почти женским. Ведь только женщины стремятся встретиться с соперницей, чтобы убедиться, что она… моложе и красивее. Но у меня была другая цель: хотел убедиться, правильно ли поступаю. Перед отъездом у нас оставалось несколько дней, которые мы провели в столице. Энжи не выходила из номера отеля, я улаживал дела. Наверное, вы хотели бы узнать, пытался ли я разыскать ее родителей? Могу ответить: да. И здесь все было в мою пользу. Мать находилась в психиатрической больнице, у отца уже была другая жена, и, судя по телепередачам, он был погружен в политические игры. Итак, оставались вы. И я подстерег вас у подъезда. Да, я видел вас… Вы вышли, пошли к своему авто, постояли, зажигая сигарету. Я впитывал каждое ваше движение. Только представьте, я бы подошел… и через час Энжи могла бы быть с вами. Я колебался только одно мгновение. За это мгновение я понял: не стоит. Не подумайте, что говорю так, чтобы оправдать свой поступок. Нет. Если бы Энжи могла быть счастливой с вами, я бы отступил. Но в вашей стране я сделал много странных наблюдений: мужчины здесь всегда требуют жертвоприношения.

Этого я никогда не мог понять! У вас удивительно красивые женщины, более того, они нуждаются в вас и склоняются перед вами, они пытаются стоять в тени и подавать вам полотенца, несмотря на то что устают и страдают не меньше. С материнских рук вы переходите в руки своих невест, оставаясь вечными детьми…

Я не мог бросить Энжи в таком мире! Я не хотел, чтобы она должна была оправдываться перед вами… Ни теперь, ни потом.

…Я отправлю вам это письмо, сотру ваш адрес и сразу изменю свой. Когда Энжи вернется из больницы, она не будет помнить, что писала вам. Надеюсь, что это было последнее психотерапевтическое обследование…

Я заберу ее через несколько недель. Я знаю, что она сядет в кресло на нашем балконе, я заверну ее ноги пледом, и она будет смотреть на океан… А я буду смотреть на ее трогательную тонкую шейку и чувствовать, что душа моя спокойна: я нашел то, чего мне не хватало в этом безумном мире.

И последнее. То, что написать труднее. Но я должен это произнести, а вы должны это знать: она не любит меня…

Прощайте!

…Я говорил по телефону, прикрывая трубку рукой от звуков музыки, доносившихся из дверей отеля, и наблюдал, как она извлекает из сумки сигареты, щелкает зажигалкой.

— Как там Берлингтон? — спросила Марина.

Я не очень люблю отвечать на прямые вопросы, и она это прекрасно знает, но здесь не удержалась.

А как ответить на это «как там Берлингтон?».

Берлингтон как Берлингтон. Весь пропах сиренью.

Тихий городок в штате Вермонт в сорока минутах полета от Нью-Йорка. Настолько тихий, что поесть негде. Кафе так замаскированы, что не определишь, жилое это помещение или ресторанчик. Все утопает в зелени.

Пришлось ужинать в отеле, попросив вынести стол во внутренний дворик.

Жителей в отеле было немного, и мы сидели в прекрасном, заплетенном виноградом и засаженном сиренью саду одни.

Пока я говорил (пришлось дать некоторую справку о городе, мол, живет здесь чуть больше тридцати восьми тысяч человек в пятнадцати тысячах усадеб, а по данным на начало нового столетия средний возраст жителей этого уютного уголка составляет двадцать девять лет), она заказала по стакану виски (без льда) и быстро (слишком быстро, черт побери!) сделала глоток.

Я сказал в трубку, что разговор о возвращении вести еще рано, ведь фестиваль продолжается, вчера мы показали свою ленту и послезавтра ждем результат. Спросил, как там Даниил, пожелал доброго утра и, выслушав «доброй ночи», отключился.

— Ты опять куришь? — спросил ее.

— Нервничаю, — сказала она. — Давно такого не испытывала.

Она снова поднесла стакан к губам, но, заметив мой взгляд, с виноватым видом протянула его мне, чтобы чокнуться.

Я взял свой:

— За удачу!

— Ох, не знаю… — вздохнула она.

— Не верю! — сказал я сакраментальную фразу Станиславского. — Ты всегда знала, что делаешь.

— Это было давно. Я была другая, — сказала она.