Канта Ибрагимов - Стигал

– Товарищи! Юрий Михайлович, – это лично мэру. – Простите… Неисправность обнаружили. Перегорел предохранитель, его сейчас заменят. А наш вечер продолжается. Сейчас вне конкурсной программы выступает ученица нашей школы Азимова Шовда, – директор последнее очень тяжело произнесла, особенно имя дочери, и как бы устав именно от этого, она, словно заранее оправдываясь, виновато улыбаясь, добавила. – По правде, я сама ее не слышала. Но рекомендуют.

Я напрягся, ухватился за подлокотники кресла, словно меня кто-то пытается оторвать, и чувствую, что даже руки мгновенно вспотели. А в зале гул не утихает. И главное, мэр не садится, смотрит на часы – он явно торопится. И в это время на сцене появляется Шовда. Даже я ее сразу не узнал. Как-то она повзрослела, совсем уже девушка. В бежевом, красивом платье, под цвет платья и лакированные туфли на каблуках. Она уверенно и грациозно вышла прямо на авансцену и, глядя не в зал, будто он пустой, а в бесконечность, и не крича, но звонко и четко объявила:

– Петр Ильич Чайковский. «Времена года». Фрагмент.

Также уверенно, даже невозмутимо, она двинулась к роялю, что стоял в углу сцены. Села, спина прямая. Она на мгновение застыла, потом коснулась клавиш, выдав какие-то аккорды, как бы примеряясь к инструменту и привлекая внимание зала. И вдруг очень тихо и ласково, как набирающий силу горный родник, полилась сладкая, завораживающая мелодия. Тут я заметил, как на лице еще стоящего мэра появилось удивление, а взгляд уже прикован к сцене, и он, не отрывая его, медленно опустился в кресло. Как по приказу, сели все. И теперь в этом зале господствовала лишь музыка, и я понял, что такое настоящее, великое искусство, потому что я более не волновался, не думал, ничего не ощущал – я попал под власть мелодии, и она меня унесла в какую-то благодатную даль, где я позабыл о войне, о проблемах, даже тяжести своего тела не чувствовал, словно летал. И только аплодисменты вернули меня в реальность, и тут вновь строгий, звонкий голос Шовды:

– Чайковский. Романс «Весна, уж тает снег». Слова Плещеева.

Когда она запела, показалось, что замер не только этот зал, но и весь мир. И если бы я не знал, что это моя дочь, если бы я ее воочию не видел, я бы никогда не поверил, что это исполняет, да еще как исполняет, моя Шовда, и голос у нее действительно как хрустальный родник… Уже шквал аплодисментов. Она встает, чуть кланяется и уже командует, поднимает руку – внимание. Зал мгновенно замирает. А она объявляет:

– Игорь Стравинский. «Танго для фортепьяно».

Не знаю, как остальные, но я полностью заворожен. А я ведь, к своему стыду, слышу эту музыку вживую, наверное, впервые в жизни. Впрочем, как и последующие: «Лунная соната» и «Аврора» Бетховена, «Турецкий марш» Моцарта. После чего она вновь почему-то выходит на авансцену и объявляет:

– Композиция «Шовда». В переводе с чеченского это родник. Так и меня назвал мой отец. Слова Ахмада Сулейманова, музыка Умара Димаева.

При этом исполнении я как бы приземлился, вспомнил Чечню, войну, слезы сами покатились по лицу, и я уже не мог сидеть, вышел из зала. Уже в коридоре я услышал шквал оваций, восторженные крики, и тут же передо мной появилась директор. Теперь она мне широко и открыто улыбалась, обеими руками пожимала мою руку:

– Какая девочка! Талант! Просто спасла, выручила… Огромное спасибо. Такую воспитали дочь…

На следующий день ко мне обратилась Шовда:

– Можно я продолжу обучение в музыкальной школе?

Что я мог сказать?

Однако дать добро – это одно, а за учебу платить надо. И не только в музыкальной школе, но и в обычной. Хотя и говорят, что образование бесплатное, да расходы велики – за охрану, питание, ремонт школы и класса, книги и тетради. Да и вообще, Москва – город очень дорогой. И мы живем очень экономно, никаких излишеств, но деньги, и те взятые у Максима в долг, тают на глазах. Представить мое состояние очень тяжело. Это, конечно же, не то что жизнь в подвале Грозного, но мне было очень плохо, никакого комфорта, и я страшился грядущего – никакой перспективы в Москве, а ведь я кормилец. И я знаю, что на моей буровой нефть даже самотеком может течь. Там, где нефть, там деньги. И кто-то, хоть война, хоть мир, будет там работать. А я в эту буровую вложил столько времени и сил. К тому же последний год вообще работал без зарплаты. И хотя жена отговаривала, но других вариантов у меня не было, и я, взяв немного денег на дорогу, поехал в аэропорт.

Понятно, что на Грозный борта не летают, и я стоял перед табло-расписанием, выбирая удобный рейс, как меня кто-то по-свойски сзади толкнул – мой коллега-нефтяник: