Канта Ибрагимов - Стигал

Я это все слушал; наверное, как дед, тоже трясся и плакал, а начальник продолжал:

– А ты наше новое, молодое поколение, наше будущее – правильно сделал, что сам явился. Будешь на нас работать. А не то… Ну ты, я надеюсь, сам все понимаешь. Кто бы он ни был, а враг народа – враг! И мы все понимаем, в первую очередь – вы, комсомольцы. Ты ведь комсомолец? Вот! Ты обязан беспощадно бороться с врагом… Подпишешь бумагу. И гуляй Новый год. А после Нового года сразу же явишься. Работы много.

– А можно деда похоронить? – вырвалось у меня. – Он мечтал быть похороненным на Родине, на Кавказе.

Даже сквозь обильные слезы я увидел, как крайне изменилось в изумлении лицо начальника. Он даже откинулся назад:

– Ну вы странный народ?! Кого хоронить? В топке он. Откуда, думаешь, это тепло? – он посмотрел на часы. – Меня дома гости ждут, а я из-за тебя тут, – с шумом, толстыми ногами отшвыривая стул, он встал, гнев на лице. – А ну подписывай бумагу и пошел вон, пока я добрый. Отработаешь, может, прощу.

– Ничего я подписывать не буду и работать на вас никогда не буду!

– Что?! Ах ты свиненыш, сукин сын, – огромный, свирепый, страшно матерясь, он двинулся на меня.

Я в конец испугался, дрожал. А он большой, мощной лапой обхватил мою тонкую шею, склонил, потащил к столу:

– А ну подписывай, твою мать…

До этого, может, как трус, а более ощущая свою слабость и невольно думая о младших братьях, я все терпел, сносил, почти сломался – обстановка и обстоятельства к этому толкали… Но когда упомянули и оскорбили мою бедную, несчастную мать, мою священную память о ней, рефлекторно сработала тренировка учителя. Девиз – вся сила в животе! И словно внутри меня эта сжатая под напором большевисткой власти пружина выпрямилась, стала стержнем, и я, довольно ловко и неожиданно для властителя, вырвался, отскочил вновь в свой угол. А он от неожиданности – ведь он барин, а мы все его холопы – совсем рассвирепел. Всей тушей двинулся на меня, и теперь я не ожидал, что у такой туши такой резкий, уже прилично отработанный, мощный кулак. Лишь в последний момент, на инстинкте натренированности, я едва успел уклониться – удар пришелся не в челюсть, а в шею. Швырнуло к столу, но я не упал, а сгруппировался и даже боевую стойку принял, потому что этот удар ошеломил, но не вырубил, а, наоборот, встряхнул мое сознание, и главное, этот удар вышиб навсегда слезы из моих глаз, сделал ясным мой взгляд.

– Ах ты, гад! – начальник вовсе вышел из себя, он не привык к отпору и неповиновению.

Довольно легко я ушел и от второго выпада. А он уже тяжело дышал, сопел, побагровел от непонимания происходящего. Наверное, со всей классовой ненавистью, со своей «пролетарской» мощью он вновь бросился на меня, рыча – «Придушу». А я маленький, гораздо шустрее – просто резкий наклон, шаг в сторону, как наставник упорно учил – слегка помоги врагу, чуть-чуть подтолкни по ходу его движения. Что я и сделал, лишь касаясь его локтя и толстой спины. Теперь он влетел в этот отполированный угол, ударился головой, свирепо зарычал, разворачиваясь ко мне, и я понял, еще один его удар – и мне конец, а тем более попади я теперь в его объятия – точно придушит. Этот удар кулаком я тысячи-тысячи раз отрабатывал, но впервые на человеке, точнее, на этом дьяволе в человеческой плоти, применил. А в нем дьявольская мощь. Он не вырубился. На коленях, но еще стоит, стонет, сопит. Теперь из его рта пошли пена и кровь, зрачки недоуменно вперились в этот любимый им угол, и он огромными лапищами теперь тоже гладит, полирует этот угол, пытаясь встать, и встал бы, но у меня еще один, отработанный, но неапробированный удар – кончиком сапога в висок. Как опорожнившийся мешок он свалился, задергался в конвульсиях, и то, что он говорил про деда, случилось (и очень обильно) с ним. Также потекла кровь, даже из уха. И привычная для этой камеры вонь еще более усилилась…

– Знаешь, – продолжал Зеба, – в тот момент, я это хорошо помню, единственная моя мечта – побежать домой и напоследок обнять моих дорогих братьев. Но я даже и не попытался. Как говорится, не хотел их подставлять и не хотел даже попытаться бежать с места преступления, если это преступление. Когда через полчаса, а может и час, в камеру решили заглянуть сотрудники – начальник задержался, – я сидел на скамейке и читал Дуа, как дед научил. Я просил Бога за деда, отца, мать и братьев. И уже тогда я знал, что за меня никто не помолится, и эта дверь тюрьмы до смерти для меня не распахнется.