Елена Колина - Питерская принцесса

На кухню незаметно просочилась баба Сима и, усевшись на свое постоянное место, протянула худую лапку за куском торта. Она всегда появлялась внезапно, как гриб после дождя, точно никого не было, и вдруг – уже стоит, подергиваясь, улыбается щербатым ртом.

– Машенька, расскажи, как все было, только, пожалуйста, подробно! – волнуясь, подскочила на стуле Аллочка. Она обожала кино.

– Да, Машка, рассказывай, только сделай над собой титаническое усилие и попробуй ничего не приврать, – попросил Боба, толстощекий, с чистейшим детским выражением глаз.

Боба – хороший мальчик, мамин сын. Так и видишь, как он с обвязанным шерстяным полосатым шарфом горлом, отложив на минутку книгу, украдкой наблюдает из окна теплого уютного дома, как дерутся и громко матерятся плохие мальчишки. «Как они могут произносить гадкие слова?» – такое у двадцатилетнего Бобы было лицо.

И никаких общепринятых признаков мужественности вроде жесткого отцовского взгляда, или сузившихся во внезапной ярости глаз, или случайно вырвавшегося скверного слова. И всегда при нем какая-нибудь книга, и стихи пишет... добрый, милый толстячок.

– А можно мне никуда не поступать? Я хочу просто жить и писать стихи, – вот все, что родителям удалось узнать о желаниях десятиклассника Бобы.

– Твои стихи не профессия, – ответил Володя Любинский и отправил Бобу к Деду, в Институт, как ребенка отдают в детский сад по соседству с домом.

Боба с Машей какую-то свою жизнь вели. Стихи друг другу читали, вечно переглядывались, хихикали, шептались. Маша заводилась от одного его взгляда и сейчас уже готова была устроить спектакль тут же, за столом. Направив на Бобу палец и выпятив вперед челюсть, Маша грозно сказала: «Пиф-паф!» Боба немедленно упал головой на стол и изобразил умирающего зайца, хватающего ртом воздух и из последних сил ползущего к Маше. Старший Любинский недовольно нахмурился и пристукнул по столу ладонью.

– Ладно, рассказываю чистую правду... Ну, Дядя Федор привел меня на «Ленфильм», в массовке сниматься. А меня пригласили на роль! Режиссер сказал, что я легко возбудима, эмоциональна, перед камерой держусь естественно, – перечисляла Маша, поглядывая на всех по очереди и проверяя, какое это производит впечатление. – Еще сказал, камера меня любит... – мечтательно выдохнула девушка, то ли от слова «камера», то ли от слова «любит»...

– Все эти рассказы про девочку, которая шла себе по улице, и вдруг ее встречает режиссер и говорит: «Ты будешь звездой» – полная ерунда, – удовлетворенно заметила Аллочка, – всех приводят по блату...

– Мама, мы об этом ничего не знаем, – мягко возразила Наташа и под столом легонько наступила матери на ногу.

Маша с Наташей послушно считали друг друга родными. Представьте себе весы, обыкновенные магазинные весы, на которых взвешивают сыр и колбасу... На Машиной стороне так много! Маша – Принцесса, Дедушкина внучка, Папина дочка, Костина любимица... так много, что кино ничего уже и не прибавляло. А у Наташи маленькая смятая бумажка – красота и Аллочкина суетливая, душноватая любовь.

– Представляете, для съемок в массовке выдали мне платье гимназическое, длинное, почти до пола. Я надела и тихонечко вышла на улицу... и пошла в школу...

– Машка! Не ври! – хором закричали Костя и Боба.

– Ну вот, и там, по сценарию, надо было прятаться под скамейку, – ничуть не смутившись, продолжала Маша. – Гимназистки сидят в кино, и вдруг появляется классная дама. И девочки быстренько бросаются под скамейку. Сняли десять дублей. – Маша небрежно и с удовольствием произнесла слово «дубль». – Вот представьте себе... – Она выдвинула свой стул на середину кухни. – Звонок, и мы все прыг под скамейку! Потом вылезаем, и снова – входит классная дама, мы – прыг под скамейку, и так десять раз. – На ее лице отразился ужас. – В одиннадцатый раз я решила больше не вылезать из-под скамейки. – Для наглядности Маша забралась под стул. – Так и сидела там тихонечко, проклинала свое любопытство и тоскливо мечтала уйти домой, – заунывным голосом вещала она из-под стула. – Просидела целый час. А потом вдруг слышу... – Высунув голову, она произнесла детским баском: – «Всем спасибо, все свободны!» Ну, я и вылезла, на носу висит паутина (там у нас, на «Ленфильме», грязно), – небрежно заметила она, – и тут-то режиссер меня и заметил!