Поглядеть на её отчима-отца? На Петра Семёновича-Сергеевича? В режиме крутейшего, офигительного нон-стопа покачивающего своей кривой, обезображенной головой? У Сашки тоже не было – не возникло – не появилось ни малейшего желания…
Дельфия? Медсестра из банка? М-м-м…
Можно, конечно…
Можно как бы…
Можно типа…
Можно в принципе…
Можно в сущности…
Можно, можно.
Но, нет. Нет, нет, нет.
Что, собственно, из того, что когда-то – однажды – случайно – спонтанно – неожиданно для себя самого и непреднамеренно даже, он, Сашка, зверски, жадно и грубо, и безапелляционно, и самонадеянно, и безостановочно, и тотально, и брутально, и самозабвенно, и отчасти даже и мрачно-страстно, и сочно, и сладко изнасиловал Дельфию после концерта английской группы The Wall? В трамвае, это приключилось – произошло – было – место имело, да, в трамвае, в забитом – спящими, пьяными, скучными, измусоленными, растерянными, истёртыми, стоптанными, раздробленными, полуживыми пассажирами трамвае. Зато после, но зато потом, но зато в дальнейшем, но зато в некотором не очень отдаленном и в не слишком продолжительном будущем, читал он ей, Дельфии, Дюрренматта и Гоголя…
Нет, не Гоголя, а Гинзбурга…
Нет, не Гинзбурга, а Сартра...
Нет, не Сартра, а Джойса…
Нет, не Джойса, а Монтеня…
Нет, не Монтеня, а Расина…
Нет, не Расина, а Шопенгауэра…
Нет, не Шопенгауэра, а Платини!
Ещё руки целовал сквозь варежки. Зимой. До дому от банка провожал. Грибным пломбиром с мармеладом угощал.
Да, провожал. Да, угощал. Да, изнасиловал. Да, читал. Да, было. Да, всё это было.
Только видеть Дельфию, только смотреть на Дельфию, только глядеть на Дельфию, только созерцать Дельфию, только таращиться на Дельфию, только пялиться на Дельфию, Сашке не хотелось. Совсем. А ведь он не привык поступать так, как ему не хочется. Никогда так не поступал. Когда живым был. Ну а теперь-то уж…
Что? На Таисью Викторовну посмотреть? Ну да. Ну понятно. Ну ясно. Ну само собой. Она вроде как бы мать ему. Да, вроде того. Да, типа мать. Да, что-то там такое... Да. Да. Только об этом они давно – если вообще не никогда – с ней не разговаривали. Не случайно, не специально, не автоматически, ни с утра, ни днем-вечером, ни под Новый Год. Зачем? Для чего? Ведь у всех, ведь у каждого – своя жизнь. Ну да, она вот мать. Мать вот она. Ну и что? У неё всё своё – и то, и сё, и болгарские обои, и ещё работа где-то там кем-то какая-то. А у Сашки – тоже своё разное мелкое было. Точно было. Разное было. Пока он не умер совсем молодым. У неё, у ТВ, своя жизнь осталась, а у него осталась только своя смерть. Его, персональная, личная, частная смерть. Его, Сашкина смерть. Ну да, умер он вроде бы, умер совсем вроде бы молодым. Ну да, умер. Ну и что же из того? Делать что-либо наперекор – вопреки – поперёк – вне – извне – за пределами своего желания, Сашка не собирался. Не хотелось ему на Дельфию глядеть. Так он и не глядел. И на Таисью Викторовну не хотелось глядеть, так он тоже не глядел. И на коврового владельца Ромку тоже глядеть Сашке не хотелось, так он и на него не глядел. Ни на кого он не глядел – не смотрел – не поглядывал – не посматривал.
Никого больше видеть ему не хотелось!
– Нет, ты не прав, – услышал Сашка голос леди Сильвии, – надо смотреть. Пока можешь.
– Пока могу? Ежели захочу, то, значит, и могу! – недовольно, раздражённо, немного даже злобно-грубовато ответил Сашка.
– Но так не всегда будет, – сказала леди Сильвия.
– Не всегда?
– Совсем не всегда, – повторила леди Сильвия.
– Отчего же не всегда?
– Ну, я не знаю отчего, – улыбаясь, ответила Сашке леди Сильвия. – Просто потом ты уйдёшь дальше. Наверное, уйдёшь. Наверх. Или вниз. Или ещё куда-то. Все уходят куда-то. А оттуда уже ничего ты не увидишь. Даже если захочешь.
– А ты? Ты тоже уйдёшь?
– Да, и я уйду. Скоро уйду.
– А я? Когда я уйду?
– А ты потом, позже. Все уходят.
– Куда же все уходят? Зачем?
– В Страну Грёз. В город Бейстегуи.
Леди Сильвия находилась рядом с Сашкой. Она не то, чтобы стояла рядом, но и не висела, и не сидела, и не лежала рядом с ним. Она просто была. Сашка немного удивился. Он не понимал: каким образом и где именно, и где конкретно, и как именно конкретно она находится рядом. Рядом с ним. Леди Сильвия была сейчас какой-то другой, по прежнему и изящной, и полуодетой, но всё равно другой, безусловно – точно – самоочевидно – реально другой. Только Сашка едва ли смог бы объяснить, – если бы, разумеется, его кто-нибудь спросил, в чём же, собственно, проявляется эта её «другость». Но Сашку никто про «другость» ледисильвиевскую не спрашивал, и, скорее всего, не собирался спрашивать. Похоже, что никого нисколько не интересовала её «другость», а, быть может, эту «другость» никто, кроме него, кроме Сашки, и не видел – и не замечал – и не фиксировал – и не просекал – и не обращал на неё никакого и ни малейшего внимания.
Читать дальше