Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

Мага читала откуда-то с середины, это, конечно, неправильно, но остановиться и вернуться к началу она не могла. Вдруг зазвонил телефон, это был Зив.

— Я уже нашел парочку инженеров-строителей. Они говорят, что им недостаточно будет посмотреть снаружи и в коридорах. Возможно, придется заглянуть в некоторые из квартир. Поговорил с их заведующей. Здание, кстати, сто лет не проверяли, но она очень боится, что пойдут нехорошие слухи о том, что пансионат разрушается. В таких местах бывает, что из-за дурацких сплетен начинается цепная реакция. Целые районы так погубили. Она говорит, этой гостинице никогда не доверяли, а если уж пойдут разговоры про аварийное состояние… Не за то ей деньги платят, чтобы она снижала стоимость «Чемпиона». Она сказала, что предпочла бы уж дождаться комиссии, но я надавил, и она согласилась. Чтобы никого не пугать, предлагает сделать это уже завтра. Там у них как раз какой-то День здоровья будет проходить во дворе, а инженеры тем временем тихонько посмотрят, что им надо.

— Да, хорошая идея, — ответила Мага.

— Прости, ты, видимо, чем-то занята?

«Занята немного, читаю дневник наркодилера». — Нет, она этого не сказала.

Я вышла на прогулку еще до завтрака. Проходя по коридору, заметила, что дверь в компьютерный класс приоткрыта, я заглянула — там никого не было. Лишь светился один из мониторов. Странно, ведь в это время класс обычно закрыт. Я подошла к столу. На экране передо мной был синий лист из какой-то тетради, написанный синей ручкой, а за ним еще два. Читать было очень тяжело, но я прочла все. Я помнила, кто в пансионате пишет на синей бумаге, но кто переснимал дневник? Сам ли автор, или, может, это сделал кто-то другой? Мне некогда было над этим думать, пока я читала, я словно чувствовала, что времени у меня немного. Так оно и оказалось: экран неожиданно погас. Выбило пробки? Нет, это дежурный, Шалом, зашел и нажал на кнопку, выключающую электричество в классе. Только лишь сделав это, он разглядел меня за столом.

— Ох, простите, Стелла, я вас не заметил. Что вы здесь делаете в такую рань? Я должен запереть комнату.

Я хотела попросить, чтобы он разрешил мне вновь включить компьютер и посидеть здесь еще немного, но вдруг мне в голову пришла странная мысль. Разве я не получила сейчас нежданный подарок: ответ на вопрос, который терзал меня уже два года, и, заодно, все необходимые зацепки? Начни я сейчас суетиться и пытаться узнать больше, не собьет ли это торжественную поступь судьбы? Я давно чувствовала, что заигралась и пора заканчивать, но все текло, как текло, и я не знала, как остановиться. Прогулки в парке «Чемпиона», книги из местной библиотеки, чашка горячего молока с взбитой пеной, в которой спрятано горькое кофейное зерно, — я не могла придумать причину, чтобы все это оставить. Но теперь было ясно: мое пребывание здесь приходит к завершению.

…

Обычно мой день начинается с того, что я подхожу к зеркалу и улыбаюсь. Шире, еще шире — чтобы четче обозначились носогубные складки. Затем я наношу карандашом две первые морщины. Потом изображаю удивление — так становится видно, где рисовать борозды на лбу. Гримироваться под старуху еще в детстве научила меня мама. Еще тогда я узнала, что если подрисовать вниз внешние углы глаз, то глаза станут старше, а брови и ресницы нужно обесцвечивать неравномерно, чтобы выглядели естественно. Еще в детстве я слышала, как кто-то из маминых театральных приятелей сказал, что «все эти штучки» работают лишь издали: вблизи обман будет заметен. Это здорово меня раззадорило. Сколько старух с тех пор я примерила — трудно подсчитать, и убедилась в том, что во многом тот мамин знакомый был прав. Обман будет заметен, если кто-то окажется слишком близко. К счастью, у меня есть палка: с ее помощью мне удается очерчивать вокруг себя невидимую границу. Мамины темные очки сохранились и теперь выглядят супермодными. Я надеваю их, когда лень возиться с гримом над веками. Сеть тонких морщинок на перламутровой, как рыбье брюшко, старческой коже приходится имитировать, а это сложная задача. Шляпа, очки и подушечка, которая крепится под платьем и делает спину покатой — без этого не обойтись, зато все остальное — чистая живопись. И игра, — как же без этого.

Больше всего я люблю работать над руками. Я делаю их пестрыми, почти нарядными. Но вершина моего мастерства — не морщины и не веснушки, а темные пигментные пятна: одно на лице и несколько помельче — пониже локтя. Они чуть поднимаются над кожей бархатными коричневыми островками. Пятна мне необходимы. Чей-то взгляд они притягивают, а потом — запирают, словно цветок-мухоловка — зачарованную букашку. А кого-то, наоборот, отталкивают так, что человек вообще меня не рассматривает. Я не хочу, чтобы собеседник вглядывался в глаза и веки за полутемными очками, или вдруг разглядел бы сквозь волосы мое ухо — новенькое и голенькое, как купальщик, выскочивший из речки в прибрежный кустарник. Шляпа, палка, шелковый шарф, пестренький летящий крепдешин, дымчатые очки — эх, Стелла, возможно, мы и не придумали ничего нового и использовали штампы, но полутона подвластны только великим, а мы — любители.