Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

…

— Мага? Что вы здесь делаете в такую рань?

— Просто вспомнила, что оставила в компьютере что-то важное, — сказала Мага, улыбаясь. Но Шалом продолжал стоять в дверях. Ему явно не нравились внеурочные вторжения на его территорию.

— Все-все, уже ухожу. — Мага торопливо нажала кнопку «отправить» и бросилась было к двери, но вспомнила, что забыла дневник в сканере. Она вернулась, вытащила дневник и сунула под мышку. Уже запирая дверь, она спохватилась, что, возможно, в компьютере осталась пара открытых файлов. Хотела было снова вернуться, но Шалом явно злился, что она так долго возится. Мага вспомнила, что компьютер сам отключится через несколько минут. К тому же нужно было спешить обратно, пока хозяин дневника не вернулся.

Все прошло успешно, она вернула тетрадь на место, а потом поставила фанерные щиты в той же последовательности, что и раньше. Придя домой, она перебросила сканы в фотошоп и увеличила контрастность. Синее на синем теперь читалось легко.

Первый месяц после фестиваля напоминал день после новогодней вечеринки — холодный и серый. Все ходили по офису, как прибитые. На глаза попадался то яркий фестивальный плакат, то чья-то щегольская визитка, которая теперь казалась устаревшей: позвонишь — а там никого нет. Время от времени в газете или в сети появлялся новый отзыв о «Киномоне 2008». Большинство из них были положительными, и их Амос зачитывал, как нечто само собой разумеющееся. Отмечалось, что организаторы фестиваля использовали много удачных находок. Но было и несколько критических заметок, где нас упрекали в ошибках, их Амос приносил мне лично и клал передо мной на стол, никак не комментируя.

Мне показалось, что «Красная корова» меня предала. Я отдал агентству все свои силы, я вложил в Фестиваль все лучшее, что у меня было, — и где благодарность?

Зарплату мне не повысили ни на шекель, словно я был обыкновенный стажер. Но угнетало не это. Меня словно резко остановили в середине дистанции. Не надо было больше ничего придумывать, прикидывать, пробивать — и я почувствовал ту же пустоту, которую ощутил в первый день, когда вышел на улицу после шивы. Но только теперь эта пустота ощущалась, как наказание за что-то, — я толком не понимал, за что.

Я уволился и устроился в другое рекламное бюро. На новом месте я не сдружился ни с кем, но со всеми сохранял хорошие отношения. Лучше всего я ладил там с секретаршей — длинной флегматичной девицей, которая устроилась на работу сразу после школы. Она разгуливала по офису босиком — ей вообще было на все начихать — в этом мы были похожи. Зато она оказалась настоящим мастером сетевого поиска. С виду ленивая и медлительная, она напоминала хамелеона, выбрасывающего свой длинный язык так быстро, что глаз не мог это засечь.

— Как-как ты сказал? — спрашивала она рассеяно, а затем прокручивалась на стуле и шлепала к принтеру. Я повторял запрос, но она уже протягивала мне отпечатанный лист. Как-то раз, в конце дня, я попросил ее что-то найти в сети. Она, как всегда, сделала это за секунду.

— Скажи, ты все что угодно можешь оттуда вытащить?

— Давай это выясним, — равнодушно сказала секретарша. Она, кажется, уже забыла о компьютере, и, сидя в позе мальчика, вынимающего занозу, отдирала от пятки прилипший к ней кусочек клейкой ленты.

— Эдуард Кантор, — вдруг сказал я. — Таких, наверное, тысяча найдется, но тот, что мне нужен, — родом из Кишинева. Примерно пятьдесят семь лет. Работал конструктором на заводе в Перми, потом уехал куда-то в Прибалтику вроде, потом — в Израиль. Ну как, слабо?

Поворот стула, мгновенный хищный выброс невидимого языка куда-то туда, в мировое пространство, затем росчерк ручки, и вот у меня в руках желтый квадратик с адресом.

— «Улица Афарсемон, 58, квартира 21. Раанана», — прочел я вслух. — Этого не может быть!

— Почему? — она отодрала наконец ленту и уставилась на меня.

— Потому что это невозможно найти так быстро.

Она пожала плечами:

— Этот Э-ду-ард — твой родственник? Ну хочешь, я поищу помедленнее? Но учти, результат будет тот же.

Желтый квадратик с адресом отца пролежал у меня в столе несколько месяцев, но в конце концов я решился.

…

Э-ду-ард, какое же тяжелое имя. Как неудобно было произносить его каждый раз — словно кубик Рубика крутишь туда-сюда. Я не мог называть его папой или отцом, так что в конце концов вылупилось «ты». С Милой было намного легче. Я сразу понял, что она не «та женщина», которая околдовала когда-то отца запахом корицы, и мог не чувствовать себя предателем. Она была офтальмологом и, узнав, что я целыми днями сижу за компьютером, даже настояла, чтобы я пришел к ней на прием. Там, на столе, стояла сложная конструкция, похожая на средневековые пыточные приспособления. На этом устройстве, кажется, проверялось глазное дно. Я послушно вставил подбородок в специальную чашечку, Мила закрепила обруч, придерживающий лоб, потом опустила на глаза тяжелую рамку, куда вставлялись линзы — голова теперь была надежно упакована, словно хрустальное яйцо, которое собирались перевозить в тряском грузовике, и я ощутил неожиданный комфорт. Она пододвинула свой стул, и вдруг прямо передо мной возникло ее лицо — огромное и белое. Ее нос и губы выглядели как незнакомые предметы. Особенно странно почему-то отсюда смотрелись уши. Люди, когда они так сближают лица, обязаны либо целоваться, либо… я глупо заулыбался.