Слоан Уилсон - Место летнего отдыха

Было трудно придумать, о чем писать. Джон закусил конец авторучки и, оглядев комнату, решил описать ее. «Стены здесь зеленого цвета, – написал он, – а из окна комнаты хороший вид». Он приклеил на свое послание марку «авиа» и снова направился через двор опустить письмо.

Ответ Молли пришел через четыре дня. «Дорогой Джонни! – писала она. – Похоже, твоя школа такая же, как и моя; стены у нас совершенно такого же цвета. Это чудесно, правда? Хотя, думаю, кормят вас лучше, чем нас. Честно, я не смогла бы существовать здесь, если бы нам не разрешали ходить в аптеку перекусить».

Так и началась их постоянная переписка. Ни Джон, ни Молли в своих письмах о родителях даже не вспоминали. Они писали о еде, кинофильмах, которые смотрели, прочитанных книжках. Смысл букв, сложенных в слова, заключался в самом их существовании, а не в том, что они передавали.

В тот начальный период учебы Джон довольно часто получал весточки от матери. Сильвия присылала короткие бодрые письма о рыбалке во Флориде и о ракушках, которые она начала собирать на побережье для коллекции. «Не исключено, что следующим летом у нас с Кеном будет возможность пожениться», – написала она однажды, как бы невзначай вставив эту фразу в рассказ о планах поехать за границу. На это письмо Джон не ответил. Каждый месяц он прилежно посылал матери открытку; но не более того.

Барт писал нерегулярно, частенько прикладывая чек на небольшую сумму. Обычно его письма состояли из трех-четырех предложений. «Дорогой сын! – написал он как-то. – Надеюсь, с тобой все в порядке, у нас тоже все хорошо». В своих письмах с Пайн-Айленда Барт всегда употреблял местоимения «мы» и «нас», даже когда жил в этом большом доме один. Письма всегда заканчивались словами «Прощай, спешу», словно он вел невероятно деятельный образ жизни.

Проходили дни и недели, и образы Кена, Сильвии и Барта стали меркнуть в сознании Джона; он перестал думать о них так часто. А образ Молли становился все реальнее, в особенности после того, как он получил от нее школьную фотокарточку. На снимке девушка с серьезным лицом и руками, аккуратно сложенными на коленях, прямо сидела на стуле с вертикальной спинкой. «Я выгляжу, словно чучело, тебе не кажется?» – писала Молли, а Джон ответил: «Твоя фотография мне очень понравилась». Он хотел было добавить, что находит ее красивой, но, конечно, не смог написать этого; он краснел от одной мысли упомянуть подобное в письме. Несколько дней спустя он послал ей свою фотографию, испытывая при этом смущение, поскольку самому себе на снимке он казался гораздо лучше, чем на самом деле; правда, в душе он был признателен фотографу, который убрал с его лица начинавшие появляться красные пятнышки.

Ночами при погашенном свете Джон часами разговаривал с Биллом Норрисом. Недавно у Билла умер отец от осколочных ран, полученных во время войны; многие годы тот был прикован к постели. У Билла была теория, чуть ли не убеждение, что скоро начнется новая война, и его обязательно должны на ней убить.

– Там применят водородные бомбы, и мы все попадем под них, – говорил он спокойно. – Мы как раз подходящего возраста.

– Наверно, – соглашался Джон, не испытывая тревоги. На этот счет своего мнения он пока не составил.

Биллу Норрису в школе было труднее, чем Джону, и иногда ночами он плакал. В нем имелось что-то, что заставляло старших ребят приставать к нему. Они непрестанно толкали его в коридорах, шлепали полотенцами в душевой и старались сделать из него посмешище. Он терпеть не мог занятий физкультурой, которую из-за постоянного соперничества с расположенной в тридцати милях Гэмпширской академией возвели чуть ли не в ранг религиозного культа; занятия требовали от учеников большого напряжения, даже от самых маленьких, способных лишь подносить ведра с водой. Большую часть времени, отведенного для самостоятельных занятий, Билл проводил, лежа на кровати и глядя в потолок, поэтому с учебой у него тоже не ладилось. Иногда, потеряв всякое терпение, мистер Нили хватался за край учительского стола в классе и с грохотом опрокидывал его на пол.

– Ты должен учиться, Билл! – говорил он. – Зачем ты вообще здесь находишься, как ты думаешь?

– Не-не-не знаю, мистер Нили, – отвечал Билл. В нижнем ящике шкафа под свитером и другой одеждой Билл хранил, помимо прочего, альбом фотографий, сделанных его отцом во время второй мировой войны. Когда-то он утащил его с чердака их дома в Нью-Рошеле. Потрескавшиеся и пожелтевшие снимки запечатлели молодых солдат в грязной форме, застрявшие в грязи огромные пушки с торчавшими вверх дулами, разбитые самолеты; а на одном ужасном снимке высилась бесформенная груда мертвых тел, причем на переднем плане лежал труп с открытым ртом и протянутой вперед рукой.