Платон Беседин - Дети декабря

– Ага, – отворачиваюсь, нервно ищу взглядом человека-сфинкса, но тот уже вне зоны видимости, исчез. Есть только ночной мрак, дорога, выхваченная светом фар, и почти затемнённый, скрывшийся крест.

Привиделось. Дай-то Бог.

Голодный, как многие из его племени, до словоизлияний водила жаждет поболтать и потому говорит, говорит, матерком, как багром, выхватывая меня из реки дрёмы. Он знает, почему России не нужен Донбасс. Почему Украина отдала Крым. Он слышал всю правду о Яценюке и лично орал на Ветренко. Он возил «уважаемых людей из Москвы» и потому уверен, что «нынешних крымских хапуг» в правительстве скоро не будет.

Откуда эта его уверенность на железобетонной основе? Как и уверенность ещё сотен тысяч людей, с таким бесстыдством втюхивающих свою правоту, «разделяющую пуще греха». Готовые разобрать войну, как предложение: вот подлежащее, вот сказуемое. И жертвы – лишь подспорье в нескончаемой брани. Оказывается, всё так просто, когда знаешь, кто виноват и что делать. Даже если вина не доказана, а действия сомнительны. Водила, подари мне частичку твоего бронебойного лба, расскажи состав раствора, коим скрепляешь шаткие мысли и проржавевшие слова в монолит личной правды, против которой бессильны любые ветра перемен.

– Если бы не этот гондон, жили бы мы сейчас нормально, но он, как все урки, труслив и жаден…

Сентябрь. И в машине, в которую задувает морской ветер, принося горько-сладкий запах гнили и ржавчины, двое говорят о политике. Они будут говорить о ней ещё месяц, два, полгода, год, десять лет, сто, тысячу, вечность. Не разъединить – не пытайся, не лезь – убьёт; таково напряжение. И повсюду всё больше, как на трансформаторных будках, черепов. Только не нарисованных – настоящих.

– А он сбежал, сука, сдал всех…

Помню, жена включила телевизор, и пытающийся сохранять нейтралитет диктор сказал: «Виктор Янукович покинул Украину…» А на следующий день мне вдруг стали звонить, спрашивать, выяснять. Я всё думал, отчего звонят, пока не сообразил, что на самом деле тогда все теребили друг друга, пытаясь понять, как жить дальше.

Листы А4, чёрно-белые объявления, набранные с ошибками, прилепленные к стенам в дикой спешке, подсказывали ответ на этот вопрос – севастопольцев приглашали на митинг.

Я тоже был там. На галдящей площади Нахимова. Среди людей, обвешанных российской символикой.

Они вываливались из транспорта – так, что я вспоминал студёный погреб, куда на зиму мы перегружали мешки с картошкой, а они дырявились, рвались, – с криками «Путин! Путин!». Трёхцветной стеной они пёрли на площадь, наводняли её. А на сцене, сварганенной наспех, роились люди, вещающие о необходимости перемен, невозможности жить в Украине, люди, обещавшие изменить жизнь Севастополя к лучшему и только к лучшему.

И всклокоченный мужик, который идеально бы подошёл на роль Карабаса Барабаса в детском театре, бубнил:

– Опять те же рожи! Сколько же крови вы нашей выпили! У-у-у!

Он издавал это протяжное, агрессивное «у» на манер поезда, врывающегося в туннель. А другой мужик, в синем ватнике, вроде тех, что носят дворники или сторожа, люди медитативных профессий, надсаживаясь, взывал:

– Путин! Путина нам давай! Путин!

– Ты бы так Иисуса Христа ждал! – брезгливо кинула старушонка с такими вострыми глазками и носом, словно напрашивалась на топор философствующего студента.

– Пу-тин! Пу-тин! – не обращая внимания, скандируя, запрыгал мужик.

– Я боялся, что нас поведут те, кто вылизывал Киеву, – скажет мне позже чернявый актёр местного театра. – Так и было. Но потом вышел он – седобородый человек в свитере, с лисьими рассудительными глазами…

С его появлением, я и сам помню, многое, действительно, изменилось. И мы – о, это подленькое местоимение, без которого не совершается ни одна мерзость в мире! – распаковали полученный из России груз – военные ящики, забитые концентратом под маркировкой «Патриотизм».

Чтобы позже заливать его в глотки себе и другим, ждать, когда, точно после приёма чудодейственного эликсира, произойдут изменения и все станут могучими, отважными воинами, с криком «ура!» идущими в атаку. Раздавить, смести, победить! Крики, действительно, были, много криков, но вот атакующие движения больше напоминали судорожные рывки и бессмысленные шатания.

И когда поднятый ранним звонком я мчался на оборону здания ГУВД, куда должен был въехать назначенный Киевом новый глава, и надо было блокировать, не дать ему это сделать, то принялся обзванивать – прямо из маршрутки, чтобы слышали другие пассажиры, – знакомых, ожидая, что те, кто так страстно заявлял о любови к Севастополю и России и был хоть завтра готов выйти на баррикады, ринутся в бой сразу, немедля, но из двух десятков человек откликнулись лишь двое. Впрочем, и они опаздывали.