Платон Беседин - Дети декабря

Он брёл, жмурясь, как ребёнок, боящийся увидеть бабайку. Но перед глазами стоял не утрамбованный снег, а те полки, что в бешенстве были повалены дома, и зеркала шкафа-купе, в которых отражалась чёрная тень. Смятин ощущал себя мебелью, внесённой не к тому хозяину. Оставленной, позабытой. Покрывавшейся паутиной, пылью. И плесень трогала углы, и тараканы, пауки, мыши сновали по ней, противно касаясь лапками. А Смятин лежал бездвижно, не в силах отмахнуться от них.

Желая стряхнуть гадкое чувство, Смятин побежал вперёд. Споткнулся, упал, больно ударившись коленкой. Не смог подняться, пополз на четвереньках. Штаны тут же стали мокрыми, их прихватил мороз. Смятин ощутил жгучий холод. Всё-таки встал. Спрятал руки в карманы. И уже так, пингвином, побежал мимо стадиона «Динамо». За ледяным забором пустовали трибуны. Казалось, на расчищенном поле мечется тень. Дорожка ползла узко. За ней начинался обрыв, поросший чёрными деревьями.

Не добравшись до пешеходного моста, Смятин снова упал. И уже не смог подняться. Чиркнула мысль: что, если этот раз последний? Смятин ещё мог соображать. Здравая часть его твердила, что он пьян, и оттого слабость, падения. Как любого пьяного, его притягивала земля, и он мог замёрзнуть. Смятин бросил взгляд на часы – пять пятьдесят одна. Померещилось, что это не цифры, а буквы. Смятин вскрикнул. Будто не на своём языке.

Лицо горело, обожжённое холодом. Он поднял глаза. Чуть вдалеке, метрах в пятнадцати, стоял памятник. Смятин пополз к нему на коленках. Ноги жгло. Встать он не мог. Смятин узнал памятник. Они приходили сюда с женой. И здесь обещали друг другу, что будут вместе всегда, независимо от обстоятельств. Смятин расплакался. Слёзы прожгли воспалённую кожу.

Памятник установили Луиджи и Мокрине. Памятник вечной любви. В нацистском концлагере, во время войны, итальянец и украинка полюбили друг друга. Но их разделили, развели в неизвестные стороны. Шестьдесят пять лет они искали друг друга и наконец встретились. Чтобы быть вместе. Чтобы любовь усмирила судьбу.

Глядя на них, бронзовых, но живых, Смятин зарыдал. Он хотел того же – вечной любви.

Протянул руку, дотронулся до ледяного металла. Несмотря на холод, не отнял ладони. Приложил вторую. И, опираясь на памятник, встал. Увидел обрыв, уходивший к Днепру. Увидел робкое, проклюнувшееся из-за снежного горизонта солнце. Лицо жгло от мороза и слёз. Но боль помогала: напоминала Смятину, что он до сих пор жив. Странное, жуткое и благодарное чувство.

Но вдруг рванула ледяная звезда – и в мгновение ничего не осталось. Ни чувства, ни местности, ни страха, ни тени. Рассвет вспыхнул – и погас.

Путаность мыслей, судорога мышц исчезли, как только Смятин спустился в метро. И пришла ясность. Теперь он знал, что и для чего делать. В утреннем вагоне было пусто. Напротив Смятина ехал мальчик.

Он держал растрёпанную, похмельную мать за руку. Не отрываясь глядел на Смятина. Долго-долго. Потом вдруг произнёс стариковским голосом:

– Мама, что с этим дядей? Он жив?

Женщина очнулась, дёрнула мальчика за руку:

– Тихо ты!

Слепой, сидевший чуть дальше, захохотал. Смятин отвернулся, задышал на обмороженные руки. На выходе из метро «Позняки» он встретил АТОшника с лысой головой. Тот, увидев его, перекрестился. Смятин бросился вверх по лестнице.

Безумная мысль о поджоге всё-таки завладела им. Он не нашёл бензина, но купил три бутылки дешёвой водки. Однако, поднявшись на свой этаж, засомневался. В голове его, до этого пустой и ясной, запульсировала огненная звезда. В бессилии Смятин опёрся рукой о стену. Она была в чём-то липком.

– Ты? – раздалось сзади.

Смятин растерянно оглянулся. Перед ним стояла Лина, заспанная, ненакрашенная. Смятин молча смотрел на неё. Лина, похоже, возвращалась домой, и выходила она совсем ненадолго. На синее платье было накинуто бежевое пальто. Она смутилась от долгого, свинцового взгляда Смятина.

– Извини, – выдавил он. – Ты вернулась из Вышгорода?

– Как видишь. У тебя всё нормально?

Смятин не знал, как ответить. Он не видел себя со стороны. Но чувствовал испуг в Линином взгляде. Из карманов торчала водка. Грязная одежда заледенела.

Обмороженные щёки раскраснелись. Глаза воспалённо сверкали.

– Я могу чем-то помочь?

Она не уходила. Уже за это Смятин мысленно благодарил её. И не мог отпустить.

– Да.

Он хотел, чтобы она зашла в квартиру вместе с ним. Нащупал в кармане ключ.

– У меня что-то дома…