Платон Беседин - Дети декабря

Домой идти было нельзя. Он в принципе не знал, как станет теперь жить в этой квартире. Один, как он того хотел. Возможно, надо было искать колдуна, экзорциста. Но Смятин не верил в них. Он верил в тень, а не в клоунов, которыми забили телеканалы.

Смятин пошарил в наброшенной наспех куртке. Отыскал гривны. Но круглосуточных, чтобы выпить, рядом не оказалось. Под вывесками мини-маркетов, гастрономов, магазинчиков двери оставались закрыты. Хотя днём здесь работало всё: от частной поликлиники и спортклуба до теннисного корта и спа-салона. Шаговая доступность – только плати. Middle-класс – так называла жена тех, кто здесь жил.

Но на подходе к салону, торгующему сантехникой, Смятин наткнулся на открытый бар. Там можно было видеть живых людей, а не чёрные тени. Смятин воодушевился, ещё раз пересчитал деньги. Зашёл, но внутри была только барменша – пышнотелая женщина с белокурыми локонами, делавшими бы её похожей на ангела, если бы не испитое лицо. Барменша усадила Смятина за столик, приняла заказ. В круглой вазе лежали камни, стояла роза. На стене висела картина с восковой бабочкой.

Когда барменша принесла заказ, в дверь зашла рыженькая соседка Смятина, Лина. Но в этот раз она казалась печальнее, растрёпаннее. Смятин махнул ей рукой, приветствуя. Лина не обратила внимания.

– Эй! – крикнул Смятин.

Лина наконец-то заметила его, подошла, улыбнулась.

– А, это вы. Я близорука.

Она присела за столик, убранный бежевой скатертью.

– Мило тут, да?

– Вполне. Чисто и светло, – сказал Смятин, рассматривая блестящую барную стойку.

– Да, именно так, – улыбнулась Лина. И тут же рассказала, как поругалась с мужем. Он работал не в Киеве, во Львове, и приезжал только на праздники и выходные.

– В таких ситуациях обычно бегут к подружкам, но… это так пóшло.

Смятин кивнул, не решаясь начинать свой коньяк.

– Вы пейте, не стесняйтесь. Я ведь и сама пришла выпить. Так что давайте вместе, а? И можно на «ты»?

– Давай на «ты», – легко согласился Смятин.

– Тогда я тебя угощаю.

– Не стоит…

– Стоит! Я ведь сама предложила.

И она сделала заказ. Смятин расслабился, потому что угощать Лину денег не было. Вместе они распили бутылку «Коктебеля».

Смятин в полной мере рассмотрел Лину. Длинные красные ногти. Чуть вздёрнутая грудь. Светло-карие, с искринкой глаза. Сочные пухлые губы, нижняя слегка оттопырена. Вечная чуть насмешливая улыбка. И ямочки на аппетитных щёчках.

– Крым отжали, а коньяк нам продают, – усмехнулась Лина.

Пьянея, она ёрнически растягивала слова. В ответ Смятин хотел промолчать. На российский Крым в Украине реагировали болезненно. Но потом решил, что лучше определиться сразу:

– Я из Крыма.

– Да?

– Из Севастополя.

– О, Севастополь, – хохотнула она, но голос, выдавая, дрогнул, – рассадник сепаратизма. – И тут же поправилась: – Ты прости, если что…

– Забей. Давай лучше за укропов и ватников.

Лина взглянула удивлённо, но потом рассмеялась.

Чокнувшись, они выпили. За второй бутылкой Лина перешла на политику. Смятин заметил, что в Киеве почти все говорят о политике.

– Обещали одно, а на деле – другое…

– Так всегда и везде, у нас тоже, – закивал Смятин.

Извинившись, он вышел в туалет. О политике говорить не хотелось. Хотелось к Лине домой. Или её к себе домой. Не столько для секса, сколько для того, чтобы не быть одному. Умывшись, Смятин вглядывался в своё отражение. Глаза его, большие, тёмные, чуть навыкате, искали ответа. «Ситуация классическая. Мужик почти в командировке. Девушка поругалась с мужем. Вместе они выпивают. И вроде оба не против. Бар скоро закроется, можно перейти в номера». Размышляя так, Смятин определился.

Но когда он вернулся за столик, Лина, хмельная, уже полуспала. В одиночку она допила коньяк. Это отдавало тяжёлой, дурной привычкой.

– Ого, – вырвалось у Смятина. Он взял её за плечо. – Лина, слышишь меня, Лина? Ау! Нам пора!

– А! – Она открыла глаза. Рыжие локоны сбились на правый бок. Улыбка сползла с пухлых губ. Кожа стала сметанно-белой.

– Пора. Идём.

– Да?

– Да.

– Надо… расплатиться.

Смятин задёргался. Лина обещала заплатить сама, но переусердствовала с анестезией семейной размолвки. Смятин пошёл к барной стойке.

– Извините, тут такое дело…

– Та-а-ак, – протянула барменша, – денег нет?

– Вообще-то, они есть, – от необходимости объясняться Смятин трезвел. – Вот.

Он выложил все свои деньги на плексигласовую стойку. Барменша, хмыкнув, пересчитала.