Платон Беседин - Дети декабря

Мимо промчался красный фургон с надписью «Мы доставляем будущее». Встав, Смятин обнаружил, что его новые шорты выпачканы жёлтой краской. Расстроился, потому что шорты были не из дешёвых, а он редко, учитывая наличие жены и троих детей, позволял себе покупку нормальной одежды.

В мини-маркете «Абрикос», где покупалась вторая бутылка пива, уже литровая, кассирша – азиатка с инфернально-красными губами – мило улыбалась Смятину. Он захотел её. Смятин не слишком часто общался с женщинами и предпочитал объяснять это верностью. Но на самом деле виною был страх. Страх расплаты и неумения. И если Смятин изменял, то изменял импульсивно, чаще всего будучи пьяным. Сейчас его мысли обласкали лицо азиатки.

Подпив, он вернулся в мини-маркет в третий раз. С конкретной, сочившейся похотью целью. Но кассирши-азиатки на месте не оказалось. Заменявшая её толстушка о ней ничего не знала.

– Как так? – удивился Смятин.

– Я не понимаю, о ком вы…

Смятин расстроился и перешёл на ужгородский коньяк. Тем вечером он напился. А следующим утром, терзаемый похмельным ознобом, отдал риелтору залог, лишь бы не ехать смотреть другие квартиры. Квартирный вопрос на время решился.

Ремонт начали через месяц после сдачи дома. До этого были ещё денежные взносы, и Смятин переживал, чтобы не кинули. Перед глазами большими огненными буквами пылало: «Это твой выбор!» Смятин помнил. А когда забывал, напоминала женщина с колкими зенками и золотыми кудрями. Или старшая дочь, пухленькая, большелобая, расспрашивавшая о квартире, в которой она будет жить, когда в третий раз выйдет замуж. Примерно год назад кто-то предсказал ей, что она сыграет свадьбу трижды, и дочь поверила в это.

– Эй, не говори так! – прикрикивал Смятин, но почему-то верил и сам.

Квартиру достроили, надо было делать ремонт. И Смятин поехал из Севастополя в Киев с женой. Детей оставили тёще. Она напутствовала в своей нравоучительной, вязкой манере, оставшейся со времён работы в секретной библиотеке. Круглое лицо её, которое, если разговор заходил о детях, вдруг озарялось чем-то тёплым, сердечным, отражало тревогу. Смятин заразился ею. И, садясь в такси, не мог избавиться от беспокойства. Спор, завязавшийся в машине, раздражал ещё больше. Говорили о беженцах из Донбасса. Спорили, пикировались. Таксист объяснял, как тяжело в Крыму беженцам. Жена доказывала, что большая часть из них – халявщики и трусы. В такие моменты, когда она злословила о других, Смятин ненавидел её. И ненависть парила над всем, как дирижабль, накачанный ядами.

– Пусть лучше там сидят! Донбасс защищают!

Смятин молчал, давил в себе ненависть. Но когда жена спросила его о билетах в Киев, ответил резко. Она тут же полыхнула в ответ, и конфликт, раздражительный, неудовлетворённый, точно вернувшийся ни с чем рыболов, забрался вместе с ними в вагон. Поехал в Киев, наэлектризовывая тишину между ними. Дело, конечно же, было не в билетах. И не в беженцах. Просто слишком много накопилось за годы легко воспламеняющихся претензий, обид.

Смятин не спал, ворочался на полке. «Для чего, для чего всё это? Квартира, поездка, ремонт? Очередные споры, очередные нервы. Для чего?» Сердце билось, как выброшенная на берег рыба. Смятин вышел на перекур. Стоял в тамбуре, разглядывая чьи-то плевки на рифлёном металле. И после возвратился с решительным желанием поговорить. Но как только зашёл в купе, послышался раздражённый голос жены:

– Ты хоть жвачкой заешь, что ли. Нюхать тебя теперь. Вонищу!

Он хлопнул – как мог – раздвижной дверью и вышел в коридор. Длиннющий, на весь вагон, половик сбился, лежал неровно. За окном мелькали леса, реки, домишки. Всё какое-то чахоточное, жалкое, отфасованное от нормальной жизни. И Смятин захандрил ещё больше, уже не в силах сбрасывать балласт чёрных мыслей. Хотел выйти на ближайшей станции, уйти в ночь не глядя. Но, перекурив, понуро вернулся в купе. Накапал барбовала в «Крымскую» минералку, лёг.

Проснулся он разбитый и злой. Жена заварила пюре быстрого приготовления. Оно пахло чем-то мясным, жирным.

– Будешь?

Смятин кивнул в надежде на примирение. Постарался улыбнуться.

– На!

Жена протянула ему пластиковую чашку. Смятин ел молча, намеренно внимательно и долго. Жена равнодушно смотрела в окно. Подъезжали к Выдубичам.

На вокзале вызвали такси. Поехали к знакомым жены – сгрузить вещи. Его, моложавого, рослого, звали Вилен, её, миниатюрную, хрупкую, Милена.

Она называла его Лёней, он её Леной. Смятин тут же потерялся в этих ленинских этюдах. Отсиживался в комнате, пытаясь читать. Жена болтала с Лёней и Леной.