Платон Беседин - Дети декабря

Кто это – «мы»?

– …нас ограбили. Нам нужно домой.

Нет, это мне нужно! А мужику необходим врач.

– Или нет – «скорая». Да, позвоните в «скорую». Пожалуйста!

– Я ментам позвоню! – кричит черногривая.

– Хоть ментам. Куда-нибудь, главное…

Слышу мычание рядом. Мужик подобрался ко мне.

Вид у него собранный, но, несмотря на это, кажется, что передо мной блаженный, юродивый. Трудно объяснить словами – а в жестах, как выяснилось, я совсем плох, – отчего так, но уверенность моя прочна, основательна. Мужик отчаянно жаждет что-то мне рассказать. Децибелы мычания, амплитуда взмахов его максимальны. Он тычет вверх, туда, где начинается Красный спуск.

– Алло, алло! – кричит в трубку черногривая. То, что она изрыгает из себя, принято называть «отборным матом», но никакого отбора там нет – наоборот, слова валятся беспорядочно, что ни попадя.

Успеваю запомнить широкие золотые серьги в ушах черногривой прежде, чем, начав движение, спугнуть её. Она заскакивает в машину, хлопает дверью.

– Стой! Позвони в «скорую»! Стой!

Но уже фыркает мотор мышино-серого «судзуки свифта», такую машину хотела купить жена. Черногривая, наверное, суетливо жмёт на педали, шурудит ключом в замке зажигания, кляня себя за то, что остановилась, и ещё больше за то, что вышла. У меня есть всего мгновение. Бросаюсь, чтобы выхватить, забрать телефон. Но «судзуки» делает несколько судорожных рывков вперёд-назад, будто труп для верности переехать хочет, и гонит по спуску вниз.

– Стой, сука, стой! – в истерике бьюсь я.

Какая же нелепейшая угловатая дурость всё это! Какая раздолбанная сумятица! И разве стоило оно того, заигрывание со спасением?

Мужик подходит ко мне, упаковывая в хмельной войлок. Кладёт на плечо руку. Касание его, физически неприятное, дёргает из конуры чувство брезгливости, но морально оно успокаивает, делая важным присутствие кого-то рядом. И то, что ещё недавно мужик сам находился в куда худшем положении, пусть и в ботинках, заставляет собраться.

Возвращаемся к парапету. Мужик жестикулирует, мол, идём вверх по дорожке.

– Что? Туда?

Он кивает: да-да. Показывает то на мои ноги, то на дорожку. Будто там есть спасение.

– Ладно, давай, – говорю я больше себе, нежели ему.

Пытаюсь идти как можно быстрее, чтобы согреться. Мужик старается поспевать, но через десяток метров вновь спотыкается, тычет в голову.

– Ещё бы, – зло говорю я в сцеплённый сумраком воздух, – у тебя в башке – дырка, а ты чешешь, как Борзаковский [60]…

Подхватываю мужика, пру его за собой. Вновь загорается красным вывеска «Сердцеедок». Щеку мою отчего-то жжёт, она пылает, точно после укуса.

«Для чего тащусь с ним? – мысленно бубню я и сам себе отвечаю: – Потому что машину поймать не удалось. И „скорую“ вызвать тоже. К тому же, – продолжаю я, и есть определённая польза от подобных сношений с мозгом: отвлекает от ледяных, хворь гарантирующих ног, – он что-то знает, он уверен. Может, там есть телефон. Может, получится вызвать такси. Ну, или хотя бы согреться…»

Шаг мужика становится увереннее, моя рука вцепилась в его локоть, и есть ощущение, будто это он напитывает спутника волей, а не я. Ведёт, направляет. И цель наша известна лишь ему одному.

Поднимаемся на площадь Суворова, вдоль пятнистых клёнов, ветвями-лапами хищно тянущихся к проводам, чтобы в один момент зарваться, переусердствовать и быть срезанными коммунальщиками. Остановка перед нами пуста, и стеклянная боковина её, в которой прячется чёрно-белая фотография ветерана с открытым, добродушным лицом, разбита. Ползущие трещины как напоминание о смерти. Стискиваю локоть мужика, говорю: «Идём!» Вновь себе, не ему. Он и так всё понимает. Улыбка трогает его изжёванные, тонкие губы.

По «зебре» мы переходим к памятнику Суворову. За ним – не заметил их в прошлый забег – чернеют широкие деревянные ворота, раньше служившие входом в рок-клуб. До женитьбы я проводил там субботы, и знакомые музыканты, вечно молодые и вечно пьяные, однажды разрешили подпеть на их концерте, но два десятка, наверное, слушателей дали понять: лишнего бездаря им на сцене не нужно.

У книжного магазина «Гала», держащегося, несмотря на то что книги в Севастополе – товар диковинный, невостребованный, покупаемый в последнюю очередь, сворачиваем в проход. Наверх, вдоль увитой плющом стены, ползёт мостовая.

Вот он – городской центр. Это и есть истинный Севастополь. Любимый, родной. Прореженный, разрушенный войной, но фрагментарно сохранившийся. В его неоготических и классицистических зданиях, столь отличающихся от немых панельных девятиэтажек спальных районов, есть та самая каменная мелодия, приносящая умиротворение, стоит только остановиться, прислушаться. Я и сейчас бы поступил так, отдавшись нежности ночи, но окровавленный мужик, необутые ноги и страх заболеть гонят меня вперёд.