Китлинский - Клан – моё государство.

– Тогда принимай,- Сашка подал руку.- Но тоже с условием.

– Слушаю,- Иван хлопнул Сашку по руке.

– У тебя новый снегоход?

– Совсем. Раза два ездил. Ещё есть старый, но на добром ходу.

– Я с тёткой переговорил, она обещала подготовить всё, что мне надо по списку. Ты заберёшь. Там на двое саней соберётся. Мне свой старый подгони. Если с военными всё будет нормально, мы через посёлок поедем с Проней. Тут тебя и захвачу.

– Когда тёте позвонить?

– Завтра с утра.

– Если это всё, то я пойду. Времени не хочу на застолья тратить,- Иван встал, и быстро одевшись, юркнул в двери, ни с кем не прощаясь, всем было явно не до него.

Сашка с Проней больше суток просидели в бане, закрывшись от всех. Готовились к встрече с военными. Обмозговали всё, со всех сторон, и сошлись на том, что сделать невозможное будет невозможно. Такой получился у них парадокс по имеющимся скудным данным. Думали до головной боли.

– Всё, Проня,- Сашка встал с лежака и начал приседать, разминаясь.- Хватит. Нет желания больше крутить. Может, кривая куда выведет, нелёгкая.

Проня, не поднимая головы, которая покоилась на скрещенных руках и насвистывая что-то, ответил:

– Она заведёт. Держи карман шире. В лучшем случае на цугундер. Ты вот что ещё знай. Они гарантий не дали. И мы можем со встречи угодить прямо в кутузку.

– Пусть сначала поймают. Они теперь стреляные. Либо полк с собой поволокут (а его не спрячешь), либо поостерегутся.

– Будем надеяться. Но бережёного Бог бережёт.

– Господь от меня отказался, ну, и я на него плюнул. Предпочитаю сам сторожиться от всех напастей.

– А их, всех напастей, столько, что не подладишься, иные и обойти, как бы ты не мастырился, нельзя.

– Давай с ними без условностей. В наших местах они никого не смогут выявить, из этого и будем исходить.

– У меня на этот счёт своя теория.

– Сдаюсь. Уморился. Пойдём похлебаем и завалимся спать до вечера. Три дня добираться до радарной, может в дороге мысль толковая придёт.

– Дважды покушать приглашать мою персону не надо,- Проня вскочил, накинул куртку.- Это я завсегда готов.

Ночью собрались отъезжать.

– Сашунька, ты только не груби им сильно,- напутствовал отец, он был в хорошем настроении, несмотря на очевидную непредсказуемость сложившейся ситуации,- а то твоей королеве сватать будет некого.

– Бать,- Владимир подал Сашке унты,- вот тему нашёл.

– А чего у вас морды кислые? Где это видано, чтобы впрок хоронили?

– Они не щи хлебать едут,- не поддержал шутки отца Владимир,- там как угодно обернуться может: или пан, или в дерьме.

– Так и я про это. Графскую одёжку они примерять не дадут, сами с усами, а в дерьмо совать – это ли новость,- не унимался отец.- Ага, вот и старый Ло шкандыбает.

– Несёт что-то дельное,- сказал наобум Сашка.

– Матёрый ты стал, однако. Из воздуха чуешь. Точно подметил, есть кое-что,- дед Ло подмигнул своими раскосыми глазами.- Подь со мной в баньку, но только один.

– Хотите что-то передать?- Сашка замер, но дед уже вошёл в баню, пришлось его догонять.

– Вот прочти,- старик протянул листок.

– Письмо,- Сашка прочитал вслух.- Ясное дело, лагерное. От кого и кому?

– Это, Санька, Суровцев Пётр Игнатьевич сыну своему Серёже из магаданской Чёрной Горки писал. Последнее наставление и напутствие. И вот фото ещё имеется,- он протянул фотографию.

На пожелтевшем от времени фотокартоне были сняты двое в лагерных бушлатах с номерами: худые лица, голодные глаза.

– Кто это?- Сашка присмотрелся внимательно.- Так, дед, один явно Суровцев, а второй?

– Это хороший козырь,- Ло закрыл в удовольствии глаза.- Второй – это мятежный матрос из Кронштадта. Через два года после освобождения из лагеря умер. Туберкулёз. Он с двадцать первого года на лагерных нарах. Я его сюда притянул. Мы с ним пять лет до войны сидели, потом разбросало. Так.

– Кто сын Суровцева?- спросил Сашка, не желая играть в загадки.

– Панфилов Сергей Сергеевич.

– Дедушка Ло. Кто придёт на встречу, не знаю? Может, два конвойных. Информация хорошая. Люди приходят и уходят, незаменимых нет, Панфилова завтра снимут с должности, и нам снова пыхтеть – потеть.

– Ещё, Санька, кольцо обручальное,- дед подал колечко.- Там внутри надпись: "Любимой моей Тоне". Как оно к матросику попало – не могу сказать. Такие вещи в лагере сохранить было трудно, исключительный случай, но Суровцев в письме обращается к жене "Тонечка", значит, это её обручальное. Возможно, при аресте обменялись.