Китлинский - Клан – моё государство 2.

– Вот природа, столько времени не жрать, а на то, чтобы вскормить, есть и на своё существование хватает,- Гунько присел у костра, стараясь прикурить от головешки; ветер подул в его сторону, забросав пеплом и искрами. Он отскочил.

– Ефимович, от штанины прикуривай, пока горит,- крикнул ему Потапов, лежащий в сторонке и наблюдавший картину.

– Еб…, копать, колотить!- заорал Гунько и побежал к реке.

– Природа,- подколол его Потапов.- Против ветра не писай.

– Не плюй,- сказал Гунько, возвращаясь с промоченной на колене штаниной.- Облило в танкетке бензином, я думал выдохся, а он, смотри, как пыхнул, чёрт.

– Помогите, Ефимович, снять казаны,- сказал Сашка.- А то картошка разварится,- они подхватили перекладину, на которой висели котелки, каждый со своей стороны, и отставили от костра подальше.- Павлович!- крикнул Сашка копошащемуся вдалеке Евстефееву,- время.

Евстефеев взмахнул руками, сложив их крестом – мол, всё уже готово. Далеко, выше по течению реки, появились фигурки людей.

– Кого это там несёт?- вглядываясь, спросил Гунько.

Сашка, не глядя, ответил:

– Наши, наши. Жух, Левко и Геннадий Фёдорович.

– Так все трое вниз по течению пошли, я же это хорошо помню,- Гунько свёл брови и стал оглядываться, пытаясь сообразить, как могло такое произойти.

– Они крюк дали,- пояснил Сашка.- Река петляет. Чуток срезали и выходят сверху. Да вы не сомневайтесь, Ефимович, это не обман зрения.

– Я, человек городской, для меня тайга, тайна. Как вы тут ориентируетесь?! Заблудиться, что два пальца обоссать,- растерянно произнёс Гунько.

– Иногда и местные плутают,- сказал Сашка.- Выйдет из посёлка по грибы или ягоды, медведь спугнёт, пробежится малость и не знает, в какую сторону идти. Сопки все – одна в одну, похожи, что тебе близнецы. У меня был такой случай, но не в этих местах, много южнее,- стал рассказывать Сашка.- Иду и думаю, что за бестолочь бродит – след петляет, как у хитрой лисы. Чтобы собирал что-то – не видно. Драга в трёх километрах гремит. Догоняю, предо мной мужик лет сорока. Грязный, не бритый, с рюкзачишком и ведром. Меня увидел, бросился ко мне в объятия, ревёт, слова вымолвить не может. Успокоил я его, расспрашиваю, он мне и поведал историю, пока я его до драги провожал. Приехал он подзаработать – дом ставить надо, деньги нужны, устроился в артель, сварщик сам. По договорённости между комбинатом и председателем артели их бросили в прорыв на драгу, нужен был какой-то срочный ремонт. Так поступают все, помогая друг другу чем могут. Всё сделали. Начальник драги сказал им, что машина в четыре часа дня придёт. Дело утром, чем заняться? А он мужик работящий, сельский такой, из породы тех, кто сложа руки сидеть не может, пошёл в лесок ягоду подсобрать. Сам родом с Прикарпатья, Ивано-Франковской области. И потерялся. Местность такая же вот, как у нас. Дело к осени, от красок в глазах рябит, трое суток он бродит между трёх бугров, а выйти на драгу не может, слышит, но звук пятерит. Хорошо, что она гремит круглосуточно, а остановись – хрен бы его потом сыскали, если бы забрёл куда, от тех мест тысячу вёрст до китайской границы ни одного населённого пункта. Как говорят в народе: бес попутал.

– Так его, что, не искали?- спросил Гунько.

– Людей в ремонты бросают из разных артелей, разных участков, к тому же, они выходили в разные смены, драга – огромная же махина; одним словом, друг друга, приехавшие помогать, не знали. Пришла машина и всех, кто сел, увезла, их и не считал никто. Тебе сказано: в четыре часа будь у авто, не поспел – топай пешком на трассу, там не заблудишься, а когда в артель свою вернёшься – тебя должно волновать. Вывел я мужичка к драге, фамилию записал, чтобы председателю сообщить, что человек не виноват, а то строго было, уволили бы за прогул. В артели на одно рабочее место в те годы, как в МГИМО, сто пятьдесят человек претендовало.

– Председатели, что, у вас в шестёрках были?- поинтересовался Гунько, понявший, что речь идёт об Алданском районе.

– Всё-то вы знать, Ефимович, хотите,- упрекнул его Сашка.- И путаете меня всё время с кем-то. Силком в дело я никогда не тащил никого. Отстреливать – да, приходилось. На подпольных промыслах давали добытчикам по трёшке за грамм, а стоил грамм на чёрном рынке тридцать. Грабёж средь белого дня. Я приглашал сдавать мне, платил за грамм четвертной билет, плюс харчи, плюс безопасность, плюс чистые бумаги, плюс гарантии в приобретении жилья и автомашин. Добытчики согласились без промедления, но те, кто их раньше надувал, взъелись. Упрямые. Вот я их и убрал с дороги, чтобы много крови не лить. Народ ко мне пошёл, а они стали козни чинить, и не убей я их наглые рожи – столкнулись бы работяги и власть, что неминуемо привело бы к большому кровопролитию. Местной власти я потом свечку вставил, чтобы не совались не в свои дела. Так берут ситуацию под контроль в местах наших северных. Более того, когда хозяева окрысились, мужики мне прямо сказали: говори, кого стрелять, мы готовы на всё. Там народу скопилось до тысячи и все при стволах, контингент тёртый в передрягах, битый, а в районе девяносто человек ментов и ни одной воинской части. Представляете, что бы было, не сдержи я эту толпу. Они к городу уже стали выдвигаться, сливаясь по пути в отряды. Ещё еле уговорил, слава Богу, язык у меня подвешен речи толкать. Но про это не буду, а то долго рассказывать.