Китлинский - Клан – моё государство 3.

– Ай-ай!!- запричитал Зотов.- Сопсем молодой, сопсем. Говорил я тебе Саня, шипко слой дух в нём, гнать надо было его сильно. Не хотел меня слусать, теперь его сопсем саберёт.

– Ваш?- спросил Симко.

– Нет,- Сашка мотнул головой.- Бывший военный. Офицер.

– Мать, отец?

– Умерли. Один он. Родня-то есть, умрёт – вызовем.

– Ты здесь будешь?

– Да. Может вытянет?!!- Сашка поставил свою кружку на стол.

– Если менингит подтвердится – вряд ли. Холодную воду пил, наверное.

– Снег хапал. Три раза я его предупредил, не маленький ведь, но, видно, большой ребёнок,- Сашка поджал ноги и резко вытянул.- Однако, Иванович, ревматизм иметь будем.

– Это не страсно. Он присёл и усёл,- Зотов засмеялся.- Водка трёс и он выходит. Немноско ноги, немноско нутрь и хоросо.

– Ладно, Александр, я пойду. Вон Пархом вам тащит постели,- Симко встал с лавки, уступая место, чтобы вошедший Пархом положил тулупы, подушки.- Отдыхайте,- и вышел.

– Александр!- Пархом стоял в нерешительности.- Может вам сообразить выпить и закусить?

– Не суетись, Пархом Макарович,- сказал ему Сашка.- Мы рано утром уйдем. Нам спать страшно охота, зенки слипаются, а жрать, завтра успеем.

– Ладно, однако, принесу. Чай и перекусить, а то неудобно, гости всё-таки. Это уже ваше дело – есть или нет,- Пархом направился к двери и, остановившись, добавил:- Комиссия в посёлке. Начальства, как мух. Сказывают, что из Москвы и Якутска.

– Я в курсе. Спасибо тебе за баньку. Ох и злая она у тебя. Сам печь выкладывал?

– Нет! Яковлевич Мурагин делал. Я по этим делам не мастак,- ответил Пархом и вышел из бани.

– Яков хоросо печи лосит. Мне симовье делал, хоросо горит,- Зотов посмотрел на Сашку.- Однако, дров мало, а тепло много хоросо.

Сашка не ответил. Он постелил Зотову и себе, лёг и мгновенно уснул. Трое суток он тащил Снегиря на себе, пока не встретил Зотова. Тот кочевал по тайге сам, один, имел четыре пары оленей и двое нарт. Ещё трое суток они летели по тайге сломя голову, останавливаясь на коротенькие привалы, надо было сделать уколы и олени не выдерживали темпа. Если бы не он, Сашке пришлось бы тащить Снегиря в день не более сорока километров и с таким ходом он бы до посёлка его живым вряд ли донёс. Пришлось бы схоронить в тайге.

Снегирь узнал об этом от Петровны. Он очнулся восемнадцать дней спустя, вечером, когда солнце садилось, обагряя горизонт, от чего в комнате всё светилось розовым цветом. Взяв его руку в свои, тёплые и шершавые, Петровна долго рассказывала обо всём, корила по-матерински за глупость, за то, что связался с этим уродом Сашкой, чтоб ему было пусто дьяволу нечистому, и всё время называла его сынок и сыночек. В конце всплакнула и уже Снегирю пришлось её успокаивать, сквозь побежавшие слёзы, которые он пытался смахивать неслушавшейся рукой. Так их застала соседка, которая жила рядом с Петровной, но по другую сторону от Пархома и это была дочь Панфутия Ивановича – Любаша. Та самая, на которую посмотреть и уговорил Сашка Снегиря тащиться с ним в посёлок. Все эти дни она помогала Петровне, чем могла. Готовила, стирала, сидела возле него, чтобы дать возможность отоспаться Петровне, делала уколы. Она стояла, прислонившись к косяку и не знала, что делать – тихо выйти или войти окончательно. Её присутствие выдал кот Мартын, гревшийся в лучах заходящего солнца на подоконнике в дремоте. Он вдруг встрепенулся, выгнул спину и, увидев Любашу, заурчал утробно, соскочил на пол, подбежал к ней и стал тереться о её ноги. Петровна сидевшая спиной, обернулась.

– Люба, доченька, входи. Очнулся наш Андрюша,- сказала она и пустила слёзы потоком.

Россия потрясла Вильяма Локриджа. Это было безумие. Под натиском первых впечатлений у него появилось желание стать проповедником-миссионером, чтобы наставлять этих людей на путь истинный. Потом, в разговоре с Александром он так и скажет, что в эту страну надо присылать дисциплинированную британскую армию и наводить элементарный порядок, а не слать гуманитарную помощь и кредиты. Сашка же в ответ посоветовал ему обратиться с прошением к премьер-министру Мейджору. То, что увидел Вильям было ужасно. Особенно аэропорт Хабаровска.

Такого столпотворения ему видеть не доводилось. Грязные и не бритые люди, все полупьяные, с красными от бессонницы и водки глазами, сновали туда-сюда. Такие же грязные дети с орущими на них матерями. Кто спит, кто пьёт и среди этого гвалта тюки, сумки, чемоданы. От горизонта до горизонта. Ему казалось, что это одно огромное, шумное и дикое племя, снявшись с насиженных мест, переселяется в другие края.