Ник Хорнби - Мой мальчик

— И знаешь, что я подумала? Сейчас мне это кажется ужасным, но тогда я подумала: "Почему она не может убить себя, если ей этого хочется?"

— Но у нее есть я.

— Тогда я тебя еще не знала.

— Нет, я имею в виду, каково бы тебе было, если бы твоя мама решила покончить с собой?

Элли улыбнулась.

— Каково бы мне было? Не очень. Потому что я люблю свою маму. Но все-таки это ее жизнь.

Маркус задумался. Он не знал, действительно ли его мама может распоряжаться своей жизнью.

— А если у тебя есть дети? Тогда ведь это уже не твоя жизнь, разве нет?

— У тебя же есть папа. Он бы присматривал за тобой.

— Да, но… — В том, что говорила Элли, что-то было не так. Получалось, как если бы его мама простудилась, а в бассейн его отвел бы папа.

— Понимаешь, если бы твой папа покончил с собой, никто бы не сказал, что, мол, ах, у него же сын. А когда это делают женщины, все в шоке. Разве справедливо?

— Это потому, что я живу с мамой. Если бы я жил с папой, то он тоже не мог бы распоряжаться своей жизнью.

— Но ты же не живешь с папой. Да и вообще, кто живет с папами? У нас в школе у кучи детей родители в разводе. И никто из них не живет с папами.

— А Стивен Вудс?

— Ну, хорошо, Стивен Вудс, ты победил.

Хоть они и говорили на грустную тему, все равно Маркусу разговор нравился. Он представлялся ему значительным, монументальным, как будто его можно было обойти вокруг и рассмотреть с разных сторон, а когда разговариваешь с детьми, такого обычно не бывает. "Ты вчера смотрел вечером хит-парад лучших клипов?" Немного пищи для размышлений, правда? Отвечаешь "да" или "нет", и все дела. Теперь было ясно, почему его мама выбирает друзей, а не просто мирится с компанией первого встречного, или тусуется с фанатами какой-нибудь футбольной команды, или общается с теми, кто одевается так же, как она, — как это обычно и происходит в школе. Должно быть, его мама ведет такие же разговоры со Сьюзи, разговоры, которые не оставляют равнодушным, где все, сказанное собеседником, подталкивает к размышлениям.

Он хотел, чтобы их беседа с Элли продолжалась, но не знал, что для этого сделать, ведь завязала разговор Элли. Он вполне справлялся с ответами на вопросы, но сомневался, что достаточно умен для того, чтобы заставить задуматься Элли, — как она заставляла его, а потому чувствовал неуверенность. Ему очень хотелось быть таким же умным, как Элли, но он таким не был и, видимо, не будет никогда: она старше сейчас и будет старше всегда. Может, когда ему исполнится тридцать два, а ей — тридцать пять, это перестанет иметь значение, но сейчас ему казалось, что если в ближайшие несколько минут он не скажет что-нибудь исключительно умное, то не увидит ее рядом с собой не то что через двадцать лет, но уже в конце вечера. Вдруг он вспомнил, какого рода развлечения мальчики должны предлагать девочкам на вечеринках. Он не хотел ей этого предлагать, потому что знал, насколько неуклюж, но альтернатива — позволить Элли уйти разговаривать с кем-то другим — была слишком ужасна.

— Хочешь потанцевать, Элли?

Элли уставилась на него расширенными от удивления глазами.

— Маркус! — Она снова залилась смехом. — Ты такой смешной. Конечно, не хочу! Ничего хуже и вообразить нельзя!

Он понял, что нужно было придумать вопрос получше, что-нибудь про Курта Кобэйна или про политику, потому что Элли исчезла, чтобы покурить, и ему пришлось пойти искать маму. Но в полночь Элли нашла его и обняла, так что ему стало ясно, что хоть он и вел себя глупо, но все же был небезнадежен.

— С Новым годом, дорогой мой! — сказала она, и он покраснел.

— Спасибо. И тебя с Новым годом.

— И я надеюсь, что девяносто четвертый для всех нас будет лучше девяносто третьего. Кстати, хочешь, я покажу тебе кое-что действительно отвратительное?

Маркус не знал, что и ответить, но выбора у него не было. Элли схватила его за руку и потащила через заднюю дверь в сад. Он попытался спросить ее, куда его ведут, но она шикнула на него.

— Смотри, — прошептала она. Маркус уставился в темноту — он мог различить лишь два силуэта неистово целующихся людей; мужчина прижимал женщину к беседке и шарил по ней руками.

— Кто это? — спросил Маркус.

— Моя мама. Моя мама и парень по имени Тим Портер. Она напилась. Они делают это каждый год, и я не знаю, зачем им это нужно. Каждый раз, наутро первого января, она просыпается и говорит: "Боже мой, кажется, вчера я опять выходила в сад с Тимом Портером!" Жалкое зрелище. ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ! — Она прокричала последние слова так, чтобы эти двое услышали, и Маркус увидел, как мама Элли, оттолкнув мужчину, уставилась в их сторону.