Ник Хорнби - Мой мальчик

— Там все было по-другому. Там не все дети были одинаковые. Там были и умные, и тупые, и модные, и со странностями. Там я не чувствовал себя какимто особенным. А тут я чувствую себя не таким, как все.

— Дети разными быть не могут. Дети — они и есть дети.

— Так где же тогда все дети со странностями?

— Может быть, сначала они были со странностями, а потом стали вести себя по-другому. Они по-прежнему со странностями, но теперь этого просто не видно. А твоя проблема в том, что эти парни видят, какой ты. Ты даешь им возможность себя обнаружить.

— Так что мне теперь, стать невидимым? — Маркус хмыкнул, вообразив масштабы задачи. — Как мне это сделать? Или ты держишь у себя в шкафу шапку-невидимку?

— Тебе не надо становиться невидимым. Ты просто должен замаскироваться.

— Что, усы наклеить и все такое?

— Ага, усы наклеить! Никто ведь не обратит внимания на двенадцатилетнего мальчика с усами, правда?

Маркус взглянул на него.

— Ты шутишь. Все бы заметили. Я был бы один такой во всей школе.

Уилл забыл, что он не понимает сарказма.

— Хорошо, тогда никаких усов. Плохая идея. А как насчет того, чтобы носить такую же одежду, прическу и очки, как все остальные? Внутри у тебя могут быть какие угодно странности. Просто изменись снаружи.

Они начали с ног. Маркус носил такие туфли, которые, как думал Уилл, давно уже перестали выпускать: простые черные мокасины, претендовавшие только на то, чтобы провести своего владельца по школьным коридорам, не привлекая внимания завуча.

— Тебе нравятся эти туфли? — спросил его Уилл. Они шли по Холлоуэй-роуд выбирать кроссовки. Маркус уставился на свои туфли в сгущающихся сумерках и немедленно столкнулся с полной женщиной, тащившей несколько большущих сумок с надписью "Дешевые продукты".

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто спрашиваю: они тебе нравятся?

— Это же мои школьные туфли. Они и не должны мне нравиться.

— Позволь заметить, что тебе может нравиться все, что ты носишь.

— А тебе нравится все, что ты носишь?

— Я не ношу ничего такого, что бы мне не нравилось.

— А тогда что ты делаешь с вещами, которые тебе не нравятся?

— Я, наверное, просто не стану их покупать, так ведь?

— Да, не станешь, потому что у тебя нет мамы. Извини, что я тебе об этом напоминаю, но ведь так оно и есть.

— Ничего, я уже с этим смирился.

Магазин кроссовок был огромен, и в нем было полно народу. В свете его ламп все покупатели казались больными: он придавал их лицам зеленоватый оттенок, независимо от цвета их кожи. Уилл поймал свое отражение в зеркале и поразился тому, что они с Маркусом легко могли сойти за отца и сына. Он скорее представлял себя в роли старшего брата Маркуса, но отражение подчеркивало контраст между возрастом одного и юностью другого — щетина Уилла и морщины вокруг глаз на фоне нежных щек Маркуса и его сияющих белизной зубов. А волосы… Уилл гордился тем, что ему удалось избежать даже малейших намеков на лысину, но все же его шевелюра была реже, чем у Маркуса, как будто бы сама жизнь пощипала ее.

— Тебе что-нибудь понравилось?

— Не знаю.

— Я думаю, это должен быть "Адидас".

— Почему?

— Потому что его носят все.

Кроссовки были расставлены по фирмам, и у стенда "Адидаса" людей толпилось больше чем достаточно.

— Стадо овец, — сказал Маркус, приближаясь к стенду. — Бе-е-е-е-е-е-е…

— У кого ты этому научился?

— Так говорит моя мама, когда думает, что у людей нет собственного мнения.

Вдруг Уилл вспомнил, что в его школе был мальчик, чья "мама очень напоминала Фиону, — не в точности, потому что Уилл считал Фиону странным порождением современности, сочетавшим в себе приверженность к музыке семидесятых, политическим взглядам восьмидесятых и к лосьону для ног девяностых, — но мамаша, о которой он вспомнил, была полным эквивалентом Фионы из шестидесятых. Мать Стивена Фуллика считала, что телевидение превращает людей в роботов, поэтому у них дома не было телевизора. "Ты смотрел Громо …" — начинал Уилл каждый раз в понедельник утром, но потом спохватывался и краснел, как будто упоминание о телевизоре было сродни упоминанию о только что умершем родителе. И что хорошего это дало Стивену Фуллику? Насколько Уилл знал, он не стал ни поэтом-мистиком, ни художником-примитивистом, а, наверное, просто застрял в какой-нибудь провинциальной адвокатской конторе, как и все остальные из их школы. Он терпел годы лишений, и все напрасно.

— Весь смысл этого предприятия, Маркус, состоит в том, чтобы научить тебя быть овцой.