Ирина Майорова - Метромания

Противная дрожь в икрах и под коленками не унималась. «Не хватало только простудиться и слечь тут с температурой», – подумал Макс и, задрав куртку и рубашку, сунул ладонь под мышку. Вытащил и зачем-то понюхал пальцы. Слабый запах любимого дезодоранта, смешавшись с запахом пота, составил букет, от которого горло перехватил рвотный спазм.

Макс поднялся с топчана и на ощупь добрался до стола. Нашарил бутылку с минералкой, сделал несколько глотков.

– Включи свет, – как и час назад, ясным, совсем несонным голосом велел Митрич. – Сколько сейчас?

Макс щелкнул выключателем, прищурившись, посмотрел на часы:

– Семь почти.

– Минут через пятнадцать надо вставать. Хватит, повалялся, пора на работу. Ты чайник пока поставь, бутерброды из давешних остатков сделай. Чем без меня думаешь заняться?

– К Нерсессычу пойду – он просил помочь картотеку в порядок привести.

Сказал и подумал, что для него это сейчас, наверное, самое лучшее, чтобы отвлечься от рвущих голову мыслей. Даже если в качестве отвлечения – дурацкая бумажная работа, которая на самом деле никому не нужна.

– Ну, к Нерсессычу так к Нерсессычу… – согласился Митрич. – А где завтрак-то?

Около восьми в пещеру вошел Колян. В сторону Макса даже не посмотрел.

– Митрич, ну че, выдвигаемся? А может, еще полежишь денек? Не окреп ведь еще…

– Некогда разлеживаться! Сам говорил, Кардан грозился на счетчик поставить. Пришлет своих отморозков, забьют до смерти. Ладно, меня одного – все равно недолго осталось, а то еще и Нерсессыча. Да и этого, – Митрич мотнул головой в сторону Кривцова, – показывать никак нельзя. Мигом ментам стукнут, что чужой здесь ошивается, приметы опишут.

Когда Митрич и Колян отбыли, Макс прибрал на столе, сложив по разным пакетам остатки хлеба, колбасы и сыра, подвядшие овощи.

Потом пошел к Симоняну.

Тот сразу взял «допсилу» в оборот:

– Садись и начинай работать. Карточек я тебе еще вчера нарезал, они поверх папки, где мои записи о ЧП в метро собраны. Там все вперемежку: теракты, перестрелки, массовые драки – скинхедов с кавказцами, футбольных фанатов с милицией. Вот ты их по разделам и оформляй. Я тебе в качестве образца одну карточку заполнил. Если ответа на какой-то вопрос, например о числе жертв, в моих записях нет, оставляй графу пустой, а на отдельный листок запиши: там-то и там-то пробел в сведениях. Буду потихоньку восполнять.

Многое из того, что содержали бумаги Симоняна, стало для Кривцова открытием. Например, дата первого теракта. Исходя из сведений, собранных Симоняном, получалось, что первый теракт в метро произошел 8 января 1977 года в поезде, следовавшем от станции «Измайловская» в сторону «Первомайской». Взрывное устройство было помещено в утятницу, начиненную болтами и гвоздями. В тот же день произошли еще два взрыва, по механизму исполнения идентичные громыхнувшему в вагоне метро, – в магазине № 15 Бауманского пищеторга и около продмага № 5 на улице 25-летия Октября. В графу «Число жертв» Кривцов, сверившись с записями Гранта Нерсессовича, вписал цифру семь, в «Число пострадавших» – тридцать семь. Судя по тому, что террористы – некто Степан Затикян и двое его сообщников – были живы и преданы суду, взрывные устройства приводились ими в действие дистанционно или с помощью часового механизма. Всех троих суд приговорил к смертной казни через расстрел, и весной того же 1977-го приговор был приведен в исполнение. Фамилия Затикян в записях Гранта Нерсессовича была подчеркнута красным, и рядом тем же кровавым фломастером ремарка: «Сволочи!!!»

Макс пробежал глазами следующие несколько листов – там тоже были записи о терактах в метро: 20 апреля 1989 года сразу на двух станциях – «Павелецкой»-радиальной и ВДНХ, в июне 1996-го – на перегоне между «Тульской» и «Нагатинской», в январе 1998-го – на «Третьяковской». Во всех ЧП были погибшие или раненые. Дальше шли теракты на «Пушкинской» и на перегоне между «Павелецкой» и «Автозаводской», где число жертв измерялось десятками. Однако в адрес виновных в этих преступлениях Симонян не высказывался – никаких комментариев на полях не было.

«Затикян был армянин, как наш Нерсессыч, – отметил про себя Кривцов. – Может, старика это обстоятельство и потрясло – стыдно стало, что жестокий убийца оказался представителем его народа. А может, тут другое? Вдруг парней тогда ни за что расстреляли. Сколько этому Затикяну было? Тридцать два. В общем, не мальчик уже. А то, что в семидесятые невиновных, бывало, расстреливали, – это уже общее место. И то, что на суде террористы во всем признались, ничего не значит. Органы со времен незабвенных бериев, ягод и ежовых особыми способностями по части выбивания чистосердечных признаний отличаются…»