Захар Прилепин - Ботинки, полные горячей водки

Молодой человек смотрел прямо в мой сумасшедший глаз, не моргающий меж складок желтой и пыльной занавески.

– Звенело что-то, – сказал он, удивительным образом не замечая моего черного зрачка.

– Это в голове у тебя, – ответил братик неприветливо. – Давай, вали отсюда, нет тут никого. Покури в машине, развлеки себя как-нибудь, пока никто не видит. Бродишь тут как маленький.

Молодой человек глянул на братика сверху вниз. и ничего не ответил, и правильно сделал.

Снова хлопнула входная дверь, на балконе появился братик с кривой ухмылкой на лице, присел на корточки, заглянул под столик:

– Привет, леший, – поприветствовал он меня шепотом, заглядывая в глаз. – Какие планы?

– Никаких. Я не буду, – твердо ответил я, не снимая с головы занавески.

– Ну ты поморгай тут еще, подумай, – посоветовал он мне и вышел.

Посидев с минуту, я с раздражением снял с головы пыльную ткань, достал из кармана сигареты, нащупал, не видя, банку на столике, снял ее и приспособил в качестве пепельницы, поставив рядом.

Медленно выпустил дым, стараясь не прислушиваться и все-таки слыша что-то невнятное, неясное, размеренное, происходяшее в комнатах.

Потом раздался женский смех: очень хороший, глубокий и радостный.

Путаясь в занавеске, я вылез из-под стола и встал у балконной двери. За шторами в комнате было не разглядеть ни спины, ни пятки. В две затяжки я докурил сигарету и бросил ее в банку, с остервенением плюнув сверху и получив в ответ пеплом в глаза.

В комнате больше никто не смеялся, и вообще ничего не было слышно.

Давно я не чувствовал себя так дурно, даже захотелось прыгнуть с балкона: не то, чтоб разбиться, а просто чтоб не торчать тут.

Посмотрел на прохожих, слоняющихся туда-сюда. Снова торопливо покурил. Потом опять прилип к стеклу оконной двери и подумал, что выражение моего отраженного лица, наверное, было такое, словно я сейчас заскулю и даже завою чуть-чуть.

Но завыл не я.

В квартире раздался истошный вопль, долгий, пронзительный и разнообразный.

Первым побуждением было рвануться в комнату на помощь, даром что спустя мгновение я догадался, кто кричит: это Рубчик, черт его подери, Рубчик!

Братик и его гостья явно, скажем так, разлучились – это было понятно по интонации их всполошенных голосов.

Я увидел, как братик, в красивых семейных трусах и простороной майке, не забыв одеть тапки, пошлепал в комнату к заходящемуся в крике Рубчику; а следом, голенькая, выбежала его спутница. Она встала у дверей, на цыпочках, пытаясь понять, в чем дело, тем более, что Рубчик начал хрипло рыдать и кликать свою маму, громко ударяя коленями и дно дивана.

Девушка была стройна и черноволоса, к тому же у нее оказались крепкие нервы: не дожидаясь, когда братик разберется с источникам крика, она легко упорхнула в ванную комнату, даже своих легких тряпочек не прихватив. Лица ее рассмотреть не удалось.

Раскрыв балконную дверь, я кинулся к братику. Заперевшись в малой комнате, мы раскрыли диван и увидели Рубчика.

На лице его разом, в доли мгновения, сменилось несколько неизмеримо глубоких эмоций: исчез черный, кромешный ужас, пришла легкая надежда и следом выглянуло удивленье, еще не рассеяв, впрочем, страха.

– Вы… Вы откуда?

– Хули ты орешь, Рубило? – спросил братик злым шепотом. – Хули ты орешь?

– Мне приснилось, что я в гробу! – сказал Рубчик таким высоким голосом, каким не говорил никогда; я, по крайней мере не слышал. – В гробу! Я не в гробу?

Он сел в ящике для белья и огляделся:

– Зачем я тут лежу? – спросил он.

– На, Рубчик, покури! – предложил ему братик. и сунул в зубы сигарету, тут же поднеся горячий лепесток зажигалки.

– И выпить! – сказал Рубчик хрипло и капризно.

Братик выглянул в коридор, осмотрелся – в ванной еще шумела вода, сбегал на кухню и вернулся с недопитым стаканом водки и огурцом:

– На-на, и выпей. Только не ори больше.

Рубчик брезгливо вылез из ящика, быстро выпил водки и закусил брызнувшим огурчиком. Мы сложили диван и Рубчик упал на подушки: ноги, видимо, все еще не держали его. Он с удовольствием оглядывал комнату, удивляясь своему возвращению в мир.

– Дай еще закурить, – сказал он мне.

Я дал ему сигарету, и даже пепельницу принес: Рубчик вновь примостил пепельницу на грудь.

– Ой, пацаны, – сказал он сипло. – Как страшно на том свете, бляха-муха.

Братик, склонившись к Рубчику, в двух словах объяснил, что происходит, и Рубчик всполошился:

– А мне? А я?

– Погодь, – сказал братик. – Лежи тут тихо. Я решу вопрос, понял?