Александр Проханов - Красно-коричневый

Хлопьянов наблюдал, как журналисты, подобно грызунам, покидают огромный, озаренный ночным сиянием Дом Советов, который еще плывет, держится на поверхности, сверкает иллюминаторами и нарядными палубами, но в трюмах и днище открылись свищи и пробоины, заструилась, забила множеством бурунов и фонтанов вода. И он, Хлопьянов, знающий истину, наблюдает исход крыс – знамение близкого кораблекрушения.

Когда он спустился в лифте на нижний этаж, где в маленькой комнатке разместилась походная церковь отца Владимира, вдруг снова погас свет. Дом отрубили от электрокабеля. Отсекли от остального города. И это тоже было знаком приближающегося несчастья.

Он добрался наощупь до походной церкви, постучал. Услышав за дверью голос отца Владимиpa, вошел. В комнате был коричнево-золотистый сумрак, среди которого горело несколько свечей и лампада. Словно соты, наполненные медом, желтел образ Богородицы. На столе слабо переливались какие-то серебристые предметы. Этот сумрак, запах воска, малиновый мягкий свет лампады, неясно мерцающие во тьме предметы напомнили Хлопьянову новогоднее торжество. И от этого стало сладко и печально. Отец Владимир, в облачении, с золотой лентой, ручьем стекавшей из-под его бороды, был похож на Деда Мороза. И это сходство тронуло Хлопьянова нежными сладостно-горькими воспоминаниями.

Отец Владимир что-то мастерил, вырезал. Перед ним на столе лежала картонная, с зубцами и крестиками корона. Священник доставал мятые серебряные фантики. Разглаживал фольгу на столе, проводя по ней большим крепким ногтем. Фольга чуть слышно звенела. Из-под ногтя священника тянулся голубоватый сияющий след. Отец Владимир прикладывал серебряную бумагу к картонной короне, украшая зубцы и крестики. И это занятие тоже было из чудных забытых времен, напоминало детство, елку, близкий праздник, ожидание подарков, забав.

Отец Владимир поднял на Хлопьянова глаза, и Хлопьянов увидел, как похудело это знакомое благообразное лицо, какие морщины и складки вдруг обнаружились на лбу и у рта, какие тревога и мука были в синих очах.

– Вы там были? – отец Владимир кивнул куда-то в сторону, сквозь стену, в ночное пространство города, где была башня, парк и еще тлел, догорал подожженный Хлопьяновым пожар, и бродили перед телецентром зачехленные в масках стрелки – упирались лучами фонарей в простреленные затылки, в запрокинутые мертвые лица.

– Был, – ответил Хлопьянов, усаживаясь рядом с отцом Владимиром, машинально разглаживая на столе мятую серебряную бумажку.

– Когда вы расселись по машинам и поехали в «Останкино», я вернулся сюда и стал молиться. Молился перед образом Богородицы за умягчение сердец, утоление печалей, за кротких, нищих духом, за миротворцев. И вдруг во время молитвы я услышал, как закричала Богородица. Услышал ее женский крик, будто ей делали больно, били ее. Она дрожала, по ее лицу текли слезы. Пулеметы, которые стреляли в людей, попадали в Богородицу. Пробитая пулями, она плакала и кричала.

Хлопьянов разглаживал серебряную бумажку. Смотрел на образ, освещенный лампадой. И ему казалось, что одежды Богородицы слабо шевелятся. Образ был живой, просвечивал сквозь дерево иконы, сквозь плоское изображение таинственным, уходящим в глубину объемом. И в этом объеме летели пулеметные трассы, попадали в зеленые и малиновые одежды Богородицы, пробивали смуглое тело, и от каждого попадания, от каждой пули она вздрагивала и кричала.

– Я не мог молиться, не мог выносить плач Богородицы. Отошел от иконы, выглянул в окно и увидел, как над Москвой летают бесы. В вечернем московском небе летает множество мохнатых разъяренных бесов. По-одиночке, парами, несметными тучами. Все небо было наполнено бесами, и они завладели Москвой. Я пробовал молиться сейчас. Но иконы молчат. Раньше, когда я молился, от икон всегда исходило тепло, слышался едва уловимый живой отклик. А сейчас иконы остыли. Они замолчали. Из них словно ушло Божество. Они превратились в обыкновенные доски. Что это значит? Бог отвернулся от нас, оставил на растерзание бесов? Значит, мы страшно перед ним провинились!

– Не знаю, – устало сказал Хлопьянов. – Я не чувствую за собой вины. Не знаю, почему Бог от нас отвернулся.

Он передал отцу Владимиру расправленную серебряную фольгу. Тот осторожно взял и украсил ею острый зубец на картонной короне.

– Это что у вас? – рассеянно спросил Хлопьянов.

– Венчальный венец. Сейчас молодая пара придет ко мне венчаться. А венца-то и нет. Вот я и смастерил картонный.