Александр Проханов - Красно-коричневый

– Это вы? – Хлопьянов попытался приблизиться, заглянуть ему в лицо.

– Не подходите!.. – истерически крикнул Трибун. Заторопился, побежал, криво огибая деревья. Казалось, он хочет убежать в самую глубь, в чащобу, непролазную глушь и там забиться под корягу, под вывернутый корень и сгинуть навек.

Хлопьянов вышел к домам, к горящим фонарям. Впереди струился полный огней проспект. Переливался нержавеющей сталью монумент с ракетой. Стука пулеметов не было слышно. Под ногами густо валялись какие-то пакеты, консервные банки, тряпье, будто здесь перевернулась колымага с мусором и хлам засыпал дорогу.

Его нагнала машина реанимации, белая, с красной полосой, фиолетовой мигающей вспышкой. Издалека надрывно выла. Хлопьянов посторонился, пропуская «скорую помощь». Машина затормозила, задние дверцы приоткрылись, и кто-то громко позвал:

– Хлопьянов!.. – Из машины выглядывал Каретный, в белом халате и медицинской шапочке. – Давай сюда, живо!..

Хлопьянов запрыгнул в машину. Та рванула, набирая скорость. Она была полна приборов, которые вначале показались медицинским оборудованием. Но они оказались радиостанцией и блоками питания. Тут же сидели двое, тоже в белых халатах. Один держал в кулаке переговорное устройство и повторял:

– Я – «Башня»! Я – «Башня»!.. Скопление рассеяно!.. Коробки продолжают работать по толпе!.. Обстановка нормальная!.. Как слышите меня?… Прием!

Они мчались в машине «скорой помощи» по проспекту. Хлопьянов тупо рассматривал красный крестик, вышитый на белой шапочке Каретного.

Санитарная машина, напичканная средствами связи, с военными в медицинских халатах, мчалась по Проспекту Мира, удаляясь от «Останкина», рассылая в эфир позывные и коды, выуживая из ночного, изрезанного пулеметами неба боевые команды, перекличку стреляющих транспортеров, голоса штабов и пунктов управления.

Хлопьянов, измотанный, потрясенный, сгорбился в углу машины, глядя, как у связиста из-под белой ткани халата выглядывает тугое колено в камуфляже. Прижимая к горлу тангенту, радист монотонно повторял: «Я – „Башня“!.. Я – „Башня“!.. Доложите потери!..» Мимо, за шторкой машины, нарядно сверкал проспект, озарялись витрины гастрономов и универмагов, пылали рекламы и клубилась на тротуарах вечерняя толпа.

– Вот видишь, какая мочиловка вышла! – сокрушался Каретный, слегка приобнимая Хлопьянова. – Делали все, чтобы развести конфликтующие стороны… Однако инстинкт толпы, инстинкт раздраженной армии… Все это ужасно!

– Я – «Башня»!.. Я – «Башня»!.. – монотонно повторял связист. – Запрашиваю о своих потерях… Как слышите меня?… Прием!..

Машина, расплескивая бестелесные лиловые брызги, мчалась мимо Рижского вокзала, Крестовского рынка, на красный свет. Включала ревун, обгоняя застывшие на светофоре автомобили.

– Я тебя видел в толпе, – продолжал Каретный. – Видел, как на тебя бэтээр попер. Еще бы секунда, и он бы тебе в лоб всадил! Я ему на борт передал приказ не стрелять. Он отвернул, а ты ему вместо «спасибо» корму пощекотал из «Макарова»… Все понятно! В такие моменты нервы ни к черту! – он успокаивал, утешал Хлопьянова. А тот, опустошенный, сутулый, не желал ничего понимать. Не испытывал к Каретному ни благодарности, ни вражды, а только страшную тупую усталость, спасительно закупорившую все его мысли и чувства, напустившую в глаза слепую муть, заслонившую зрачки от невыносимых зрелищ.

– Операция вступает в заключительную фазу, – сказал Каретный. – Потерпи. Скоро все завершится. Мы едем к руководству. Тебя желают видеть, немедленно!

Хлопьянов не ответил. Не было сил отвечать. Хотелось откинуться к брезентовым, притороченным к стене носилкам и забыться, заснуть.

– Передай на Первый пост, – приказал Каретный связисту. – Мы едем. Пусть в список внесут фамилию – Хлопьянов.

Связист переключил частоту. Все тем же монотонным бесстрастным голосом стал передавать:

– «Первый»!.. Я – «Башня»!.. Я – «Башня»!.. В список на входе внесите фамилию Хлопьянов!.. Передаю раздельно!.. X – хлопушка!.. Л – лошадь!.. О – орех!.. Как слышите меня?… Прием!..

И все заглушила сирена. Мелькали в водянистом лиловом свете автомобили, дома, прохожие.

По редким, возникавшим сквозь шторки фрагментам города, по очередности поворотов Хлопьянов угадывал, что их машина свернула с Проспекта Мира на Садовую, с Садовой на Каретный ряд, оттуда на черные сырые бульвары, пересекла Пушкинскую площадь, Тверскую, задымленную, затуманенную, с редкими шальными автомобилями и молчаливыми спешащими пешеходами, спускавшимися все в одну сторону, к Моссовету. Домчались до Арбатской площади, развернулись перед Министерством обороны, похожим на раздавленный, с потеками крема торт. Остановились перед цепью автоматчиков.