Холли Габбер - Мозаичная ловушка

Насладившись Ташиной стряпней, Ларри ускользал к себе в комнату, дабы вновь углубиться в чтение – уже до самого сна. К счастью, тетушка Мег не осмеливалась перечить ему, говорить, что читать лежа вредно, а обсуждать с ним выбор литературы не могла в силу собственной некомпетентности. Поэтому Ларри к десяти годам проштудировал всего Шекспира, изучил совсем не детские сказки «Тысячи и одной ночи», с пятого на десятое просмотрел пьесы Теннесси Уильямса и биографические романы Стефана Цвейга, а также внимательно исследовал роскошно изданные альбомы репродукций великих картин: обнаженные женщины Рембранд–та произвели на него сильнейшее впечатление.

Постоянное отсутствие родителей Ларри считал нормой – как и то, что отец отдален от него еще больше, чем мама. Пусть мама непрестанно моталась по миру, зато каждый ее приезд домой можно было сравнить с визитом Санта-Клауса. Появление Памелы сопровождалось нестерпимым блеском, шумом, визгом, на обласканного и обцелованного с головы до пяток ангелочка Ларри проливался золотой дождь красиво упакованных подарков. Потом мама исчезала, а он еще несколько дней испытывал странное ощущение похмельной усталости. Отец же никогда не суетился и никогда не выглядел взволнованным или хотя бы взбудораженным каким-либо событием. Он был старше матери на четырнадцать лет и почти на голову ниже ее. Морис Лэнгстон считался знаменитейшим в оперных кругах импресарио – он мог договориться с любой знаменитостью, разрешить любые финансовые затруднения и организовать благотворительный рождественский концерт любого уровня: если нужно, то с участием коронованных особ (среди зрителей, разумеется). Он спокойно угождал, быстро вникал в проблемы, безропотно потакал капризам пышногрудых примадонн – но для сближения с собственным ребенком у него категорически не хватало времени. Морис Лэнгстон занимался исключительно его материальным обеспечением. На высшем уровне.

Справедливости ради следовало отметить: возникни у сына какие-либо сложности с учебой или поведением, родители, несомненно, спохватились бы. Но поводов для беспокойства у них попросту не было: тихий Ларри учился не блестяще, но очень ровно и прилежно, а его излишним замкнутости и скрытности никто не придавал особого значения – в конце концов у себя, за закрытыми дверями, Памела и Морис тоже предпочитали довольно уединенный образ жизни и ненавидели гостей, а широкий круг их общения вне дома был обусловлен исключительно профессиональными интересами.

У Ларри не водилось ни друзей, ни врагов, он предпочитал одиночество шумным забавам и очень рано сделал для себя вывод, что он не такой, как другие дети, – ему не о чем с ними разговаривать и неинтересно с ними играть. В глубине души он, как и все мальчишки, часто представлял себя неуязвимым супергероем или хитроумным суперагентом. Но у него не возникало желания немедленно претворить свои фантазии в детскую псевдореальность: подняв крик на весь дом, забравшись в такое место, куда залезать не следовало, разбив что-нибудь дорогостоящее или вымазавшись в грязи. Куда увлекательнее было расслабленно валяться на пушистом ковре и переживать воображаемые невероятные приключения, ничего для этого не предпринимая. Воображение позволяло осуществить геройскую миссию с куда большим размахом, чем если бы он, спрятавшись за примитивно-реальной спинкой кресла, ждал нападения врага из-за примитивно-реальной дверцы шкафа с игрушечным пистолетом в руках. Его ровесники играли именно так (причем друг с другом), но Ларри это было неинтересно. Он предпочитал другое пространство для игр – доступное лишь ему одному, зато красочное и безграничное.

Чем старше становился Ларри, тем больше обнаруживалось его внешнее сходство с матерью – он делался таким же длинным, тонким, остроносым, со впалыми щеками и томными бархатисто-серыми глазами. Он даже улыбался так же: медленно, словно нехотя, даря свою неторопливую улыбку, как дивный дар. Ларри совсем не походил на отца – коротконогого тяжеловесного толстяка, лысину которого украшал венчик жиденьких кудрей. Ни тогда, ни потом Ларри не испытывал к нему никаких эмоций, а впоследствии много раз серьезно обдумывал вопрос, его ли это отец. В молодости мама была так хороша, так блистательна – настоящая вамп. Она запросто могла согрешить с каким-нибудь женственно воло–оким виолончелистом или яростно-порывистым, мефистофелеобразным дирижером. Кто бы упрекнул ее за это? Только не родной сын. Но Лэнгстон-старший вполне устраивал Ларри в качестве богатого и трезвомыслящего родителя. Умница мама, что бы там себе ни позволяла в давно минувшие годы, в конечном итоге сделала правильный выбор.