Холли Габбер - Мозаичная ловушка

Саманта несколько минут изучала письмо, улыбаясь и поглаживая светящийся экран указательным пальцем, а потом, хихикая, настучала ответ:

«Видимо, инфекция внедрилась в наши ряды с вечно тяжелобольного 5-го ТВ-канала. Правда, в этом случае вам придется смириться с мыслью о близком конце, но и это неудобно. Ибо: 1) придется вспоминать всю прошедшую жизнь (хлопотно), 2) нужно много денег, чтобы ездить на другие континенты в поисках родственников с идентично костными мозгами, посещать те полюбившиеся места мира, где успели побывать, и те места мира, где мечтали побывать, но не довелось. Представляете себе суммы?! В последнюю минуту придется срочно заводить бурный любовный роман, который может дать слабую надежду на выживание, но финал все равно останется открытым с тенденцией к безысходности… Одно утешает: вас ждет спасительное слабоумие, и толпы ближних и дальних знакомых, страдающих обширным гуманизмом, ринутся вам помогать! Саманта».

Ларри не любил вспоминать свое детство, хотя оно было не просто безоблачным, но и на редкость благополучным. Он не мог избавиться от навязчивой ассоциации: первые двенадцать лет жизни он провел словно в преддверии прихода гостей. В такой день ребенка обычно отмывают до блеска, наряжают, причесывают и строго-настрого велят вести себя прилично, не объедаться сладостями, никому не надоедать своими глупостями и – не приведи бог! – не испачкать новенький костюмчик. Только другие дети пребывают в таком заторможенно-зажатом состоянии несколько часов в году, а он пребывал постоянно – во всяком случае, так ему казалось по прошествии лет. У него осталось мало воспоминаний о событиях, которыми так богата жизнь мальчишек, – школьных каверзах, обдирании коленок о кору деревьев, пожирании в летнюю пору малосъедобных, но очень привлекательных продуктов. В его обрывочных воспоминаниях не было тепла, запахов, глубины, они казались плоскими, как любительские фотоснимки. На уровне ощущений он теперь воспринимал ту пору как нечто гладкое, прохладное и скользкое – похожее на натертый паркет в их роскошной квартире того времени или чуть затемненное зеркало.

Его мама Памела – бесподобная, роскошная, ослепительная, отдаленно напоминающая Марлен Дитрих, только еще острее и тоньше, на протяжении двух с половиной десятков лет считалась одной из лучших оперных примадонн. Счастливая обладательница чистейшего сопрано, Памела за эти годы успела спеть Леонору в «Фиделио», Маргариту в «Фаусте», Лиу в «Турандот» – эти партии она считала самыми значительными вехами своего творческого пути, но были и десятки других, которые по гамбургскому счету не шли в зачет. Мама разъезжала по всему миру: востребованная, модная и усердная. Именно за усердие и безотказность ей охотно прощали слегка завышенное самомнение. Мама всегда была слепяще яркой, дивно пахнущей, громогласной, чуть-чуть неземной и довольно-таки чужой.

Ларри исполнилось всего восемь месяцев, когда тридцатипятилетняя Памела решила, что с лихвой выполнила материнский долг на уровне кормлений и купаний, и пригласила собственную старшую сест–ру Мег – старую деву и классическую неудачницу во всех своих начинаниях – в качестве то ли бесплатной няни, то ли оплачиваемой фрейлины-приживалки. Сама же она вновь с головой окунулась в сума–сшедший мир репетиций, выступлений во всех крупных оперных театрах и бесконечных студийных записей. Последующие десять лет Ларри в основном воспитывала поселившаяся в их доме родная тетка – женщина насколько беззлобная и безвредная, настолько же и бесполезная: до полной никчемности. Точнее сказать, она просто за ним присматривала и постоянно неслышно присутствовала где-то поблизости, а по части воспитания предоставляла Ларри самому себе. Но поскольку он всегда был мальчиком смирным, старательным и здравомыслящим, воспитал он себя довольно неплохо, причем по очень незамысловатой системе: он просто каждый день обкладывался самыми разными книгами, взятыми из родительской библиотеки, и с упоением читал.

Когда в его комнату робко заглядывала тетушка и сообщала, что ужин на столе, Ларри охотно делал небольшой перерыв. Их постоянная кухарка Таша, сумрачная женщина, парадоксальным (для кухарки) образом ненавидевшая болтовню и сплетни, готовила просто восхитительно, а к хорошенькому Ларри питала явную слабость. Если он заболевал – что случалось с ним частенько, – она немедленно принималась за изготовление специального «больного обеда», как называл его сам Ларри: он состоял из порции нежнейшего бульона (подаваемого в чашке, на которой был нарисован веселый кролик в шляпе на одно ухо и залатанных штанах), белого куриного мяса, порезанного тонкими ломтиками, и дивного десерта – сладкого пюре из натертых яблок и бананов.