Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Я не появлялся в этих местах очень давно, лет тридцать. Последний раз приезжал сюда с Галочкой («первой любовью») на яхте нашего общего друга, молодого врача Яныча. Помню, мы прямо с яхты ныряли в воду, купались, ловили рыбу (правда, есть ее было нельзя – заражена кошачьей двуусткой, так объяснил мне тогда Яныч). Помню, жгли на берегу костер, жарили шашлыки, пили вино, пели песни. Яныч (тогда он первый год после окончания мединститута работал врачом-психиатром) неплохо играл на гитаре, а его подруга (как ее звали? – убей, не вспомню, помню только шутливое прозвище – Дюймовочка), так вот, эта самая Дюймовочка славно пела тогда песни Окуджавы и Вертинского, а мы ей по мере сил подпевали, и было так хорошо, так уютно сидеть возле костра, и смотреть, как трещит огонь, и как искры взвиваются вверх, в звездную мглу, и блестят глаза моей Галочки, и сердце мое изнывает от любви, в сладком предчувствии близкой ночи, которую мы (наконец-то!) проведем вдвоем, вдвоем, здесь же, на берегу, возле тлеющего костра, в одном спальном мешке, в объятиях друг друга, одни на всем белом свете (а Яныч с Дюймовочкой заночуют на яхте), и никто нам не будет мешать, никто не будет мешать нашему счастью… никто, кроме нас самих… Впрочем, зачем вспоминать о грустном?

Если честно, то ничего здесь не изменилось. Из воды вдоль берегов, как и раньше, торчат верхушки сосен и елей, и весь берег по-прежнему завален сухими белыми стволами плавника. И достаточно приглядеться к воде, чтобы увидеть то здесь, то там полудохлых рыбин, судорожно плавающих на поверхности, кверху вздувшимся брюхом, не в силах уйти в глубину и отчаянно старающихся продлить свою затянувшуюся агонию. Но ведь можно и не присматриваться к этим грустным деталям, можно и не фиксировать взгляд на печальном, можно плавно поднять глаза – и увидеть неописуемую красоту ландшафта: корабельные сосны вокруг, ослепительная бирюзовая водная гладь, чуть подернутые туманной дымкой сизые горы на дальнем берегу, голубое небо с прозрачными нежными перистыми розоватыми облаками, и белые чайки, и яхты под белыми парусами… Мир прекрасен, несмотря ни на что. Мир прекрасен, как бы человек ни старался его испоганить. Мир прекрасен. Повторяй эти слова как заклинание, повтори их раз десять подряд – и ты увидишь, что мир и впрямь не так уж плох.

На пятый день нашего пребывания в этом райском месте нас с женой посетила заплывшая сюда ненароком на собственной яхте Лиза, дочь Галины Борисовны. Она была совершенно одна, и меня очень удивило, как же ей удается совладать с яхтой – ведь надо уметь не только заводить мотор, но и управляться с рангоутом, с парусами, а дело это нелегкое, просто физически трудное, даже мужчине одному не всегда под силу. – Ерунда! – рассмеялась Лиза, когда я выразил ей свое удивление. – Я ведь к яхте с детства привычная, и в яхт-клубе давно состою, в соревнованиях ежегодно участвую. Так что, за меня не беспокойтесь. Кстати, могу и вас прокатить, если хотите… Хотите?

– Хотим, хотим! – ответила за двоих жена.

Я их, конечно, сразу же познакомил. В подробности вдаваться не стал, сказал лишь, что Лиза – дочь моей давней знакомой, «подруги детства». По мгновенно вспыхнувшим глазам жены я понял, что она мигом раскусила, что это за «подруга детства», но расспрашивать ни о чем не стала. Да и зачем? Я так понял, что Лиза здесь оказалась случайно – база яхт-клуба располагалась неподалеку, на другом берегу Голубого залива, вот она и причалила к нашему берегу, просто так, от нечего делать. И наткнулась на нас, возлежавших на пляже.

Прогулка на яхте вполне удалась. Лиза даже мотор не заводила – и ее «Чайка», и впрямь похожая на белокрылую птицу, быстро скользила под парусами по водной глади, и брызги летели в лицо, и звенел женский смех, и теплый ветер развевал волосы, и дышалось легко, как в молодости, и было так хорошо, так свободно, так вольно… И забывался собственный возраст, и казалось в эти минуты, что не все еще в жизни потеряно, и многое еще можно переиграть, изменить, повернуть вспять, прожить заново… И родная жена Надя, стоявшая рядом, казалась помолодевшей, хотя и почти чужой, почти посторонней, как бы случайно оказавшейся тут, на одном борту с тобой… а вот чужая дочь Лиза казалась не просто похожей на умирающую свою мать, а и впрямь – твоей первой и вечной любовью, вернувшейся к тебе спустя многие годы разлуки, вернувшейся как награда, как подарок судьбы, как волшебный сказочный приз…