Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

Я чувствовала, что его пугает не столько мой уход, сколько беспричинность и даже абсурдность этого жеста.

А ведь он привык к тому, что для него – всегда все ясно.

И не желал отвыкать.

– Может, я тебя чем-то обидел? – растерянно спрашивал он. – Я тут все суечусь, бегаю, мелькаю… некогда отдышаться… может, в суете что-нибудь не то ляпнул? Ты скажи, объясни… а, Люся?

– Нет, нет, – говорила я, защелкивая замок чемодана. – Ты ни в чем не виноват.

– Тогда – почему? Неужели – не любишь?

– Люблю… кажется, еще люблю.

– Кажется?

– Ох, да люблю же, люблю. Не знаю сама – что случилось.

– Люся! Зачем же так сразу?

– Сама не могу понять… – и я пожала плечами. – Да ты не расстраивайся, пожалуйста… (Господи! – это я кому?.. это я ему?!.. это я ему говорю: не расстраивайся?!..)… не сердись на меня, Валерочка. Когда разберусь во всем, соображу – тогда обязательно приду и попробую тебе объяснить. А сейчас – не могу.

– Лю-у-уся… – вздохнул он, и прошептал с искренней горечью: – Зачем ты меня бросаешь? (И вот тут меня обожгло стыдливой радостью: а ведь это не он – я! я его бросаю!..) Люся, детка, зачем ты уходишь? Это нехорошо… У меня же нет никого, кроме тебя. Кузя не пишет, не заходит, не может меня простить… Мать – умерла. Ты уходишь… а у меня ведь больше и нет никого… Никого! Я так к тебе привязался… я на ниточке… она тонкая, эта ниточка, но привязана к моему сердцу… Пожалуйста – не уходи!

– Я не хотела тебя обижать – так уж вышло, – сказала я тихо. – И не подумай, ради бога, что мой уход – это месть за твои прошлые обиды. Просто – не могу иначе. И не могу объяснить.

«Или – боюсь», – подумала я.

Я пятилась к двери, улыбалась, смотрела на него, – и видела его почти страдающие, но все-таки не очень страдающие глаза, почти отчаянно, но все-таки не так уж и отчаянно искривленные губы, почти тоскливое, но все-таки не сильно тоскливое, не несчастное, не умирающее от горя, – а просто прекрасное его лицо… лицо полуголого короля… – и еще я заметила, как трепещут его губы, рождая, быть может, самое лучшее печально-ироническое стихотворение, недоступное моему пониманию…

Уверена – рифма пришла скорее, чем захлопнулась за мной дверь, – я это и тогда почувствовала, а сейчас я в этом не сомневаюсь.

Я устала рассказывать.

Осталось совсем немного… я быстренько, наспех, вкратце.

На другой день после моего ухода, утром, едва я пришла на работу и взялась за кисти, – в мастерскую вбежала напарница:

– Тебя к телефону! Срочно!

Из трубки донесся голос Вики Повидловой:

– Люся! Это кошмар! Такое несчастье!.. Что ты наделала!

– А что случилось? – и я от внезапной слабости прислонилась к стене. – Что случилось? Ну? Ты откуда звонишь?

– От Валеры! Он повесился! Приезжай! Немедленно! Приезжай!

– Ка-ак?.. – вздохнула и задохнулась я, и тихо спросила: – Он что – умер?..

– Боюсь, что да… Я вызвала милицию, скорую… но, мне кажется, уже поздно…

Я бросила трубку. Побежала – не в ту сторону. Вернулась в мастерскую, скинула халат, надела свое пальто, пуховый платок, зачем-то присела на стул. «Если он уже умер, – подумала я, – то зачем спешить?.. – И вдруг во мне будто взорвалось: – Как это – умер?! Кто – умер? Валера?!..»

Я вскочила – и с криком выбежала из мастерской.

Бежала по территории завода – и кричала, кричала, кричала. Меня останавливали, пытались схватить, удержать, успокоить, – но я вырывалась, и с криком продолжала бежать.

Помню: забежала в его подъезд, взлетела по лестнице, рванула дверь на себя – дверь была не заперта.

Я ворвалась в квартиру.

Кухня! Коридор! Ванная комната! Туалет! Коридор! Комната!..

Валера стоял возле зеркала – и, насвистывая, брился.

В кресле сидела Вика.

Я остановилась на пороге. Не могла произнести ни слова.

– Люся, привет! – сказала Вика, не вставая с кресла. – Ух ты, какая бледная… Испугалась, да? Ложная тревога. Отбой. Ну что, ловко мы тебя разыграли?.. Не обижайся… ладно? Я не хотела – это все Валерка придумал. Я ему говорю: что за шутки? ведь напугаем же!.. а он…

– Лю-у-уся, деточка, ну не сердись, – и он засмеялся, и вытер о полотенце лезвие опасной бритвы. – Ведь иначе я не смог бы тебя вернуть… понимаешь? Ах, Люся. Ты меня бросила… а зачем? почему? Чепуха какая-то… правда же, моя радость? Ну, подойди ко мне.

Я подошла к нему.

Он стоял передо мной – мой проклятый возлюбленный, мое несчастье, – высокий, широкоплечий, загорелый, в светлых брюках и сиреневой рубашке с расстегнутым воротом, и светло-карие глаза его радостно сияли, и знакомый рот был открыт в улыбке, – а на загорелой шее, красной после бритья, трепетно пульсировала беззащитная жилка (артерия, что ли?), а на комоде лежала бритва («бельгийская сталь! – сам же хвастался…), а лезвие так ослепительно сверкало, так ослепительно… так невыносимо ослепительно…