Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

– Милый, родненький… я на все для тебя пойду… все, что хочешь, для тебя сделаю!..

– Угости меня спиртом, – просил он полушутя.

И она совершала очередной служебный проступок – подносила Фавориту мензурку с казенным медицинским спиртом.

– За твое здоровье, Анюта, – подмигивал он, выпивая обжигающую жидкость, и тут же закусывал сладко-соленым ее поцелуем. – Ух-х… хорошо-то как!..

– Митя, милый… скоро тебя комиссуют… Будь уверен – я напишу всё как надо. И тебя научу… Слушай, слушай! Ты, главное, на комиссии говори, что у тебя бывают частые короткие приступы, без судорог – ну, как легкие обмороки… понял?

– Понял, понял, – кивал он, ухмыляясь словно сытый кот.

– И про лунатизм – мол, бывает, но редко…

– Хорошо, хорошо, – и он с ленивой властностью притягивал ее к себе.

– Только лишнего ничего не придумывай! Очень тебя прошу – говори, как я тебя учила.

– Да ладно, хватит… Иди сюда!

– Ах, Митенька… что мы с тобой делаем? И как же я буду потом жить без тебя?

– А зачем – без меня? Я тебе буду писать, а ты бросишь мужа – и приедешь ко мне. И поженимся… Делов-то!

– Ты серьезно? Не шутишь?

– Гадом буду, Анюта!

– Ох, Митя… Мне страшно… Обними меня крепче, миленький!.. Я такая бессовестная – мне все время хочется, чтоб ты был со мной и во мне… Да… вот так, вот так!

А потом она написала такое экспертное заключение, согласно которому рядовой Дмитрий Воропаев был признан страдающим эпилепсией с малыми приступами («пти-маль»), сумеречными расстройствами сознания и выраженной психопатизацией личности, а значит – и негодным к военной службе… Пришлось, разумеется, приврать и преувеличить – но она сделала это без угрызений совести, с легким сердцем.

Члены комиссии с ней усмешливо согласились (свои люди!), вопрос был быстро решен, главный врач посоветовал не затягивать с выпиской:

– Пусть к концу недели уматывает.

– А зачем такая спешка? – испугалась вдруг Аня. – Для экспертных положен месяц…

– С ним и так все ясно. Чего тянуть?

– Но ведь он хорошо рисует… он нам оформляет наглядную агитацию… – лепетала Аня. – Вот как закончит, так я его сразу и…

Главный врач, седой лысоватый мужик, посмотрел на нее строго и чуть брезгливо.

– Сегодня же позвоните в часть, – приказал он, – и завтра чтоб духу его здесь не было!

– Я могла бы сама его сопроводить в часть…

– Что за нежности!

– Как-никак эпилептик… такой возбудимый…

– Ладно, хватит! – резко оборвал главврач, багровея лысой макушкой. – Мне этот ваш возбудимый всю плешь переел. Понятно?

Она опустила глаза, густо покраснела.

Эта майская ночь была прощальной.

Наплевав на запреты и насмешки, Аня отправилась вместе с двумя солдатами, приехавшими из части, провожать Митю на станцию. Нужный поезд должен был проходить где-то после пяти утра, – поэтому они вчетвером сразу направились в так называемый психоприемник, одноэтажный деревянный домишко, расположенный неподалеку от вокзала. И в эту ночь, совсем отчаявшись и почти обезумев от предстоящей разлуки, Аня переступила последнюю грань своего позора – заперлась с Фаворитом в одной из двух тесных комнат психоприемника, где стояла одна лишь узкая железная кровать. А в соседней комнате, за тонкой стенкой, теснились на табуретах и лавках оба солдата и еще двое новых больных, которые только что прибыли на поезде и теперь дожидались утреннего автобуса. С ними были их родственники, всего человек семь, не меньше, не считая местной санитарки. И все они оказались свидетелями, почти очевидцами прощального свидания молодой врачихи и комиссованного солдата.

– Это ж надо… Совсем обнаглела, сучка, – ворчала старенькая санитарка, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнаты. – При живом-то муже!.. с солдатом!.. с психом!.. Тьфу! Срамотища…

А за дверью, за стенкой – преступная пара, презревшая нормы советской и христианской морали, сплеталась в прощальных объятиях. Узкая кровать осталась невостребованной – любовники расположились на полу, на тонком матраце.

– Как приеду домой, сразу дам тебе телеграмму… – бормотал Митя. – И ты сразу – ко мне… делов-то!

– Любимый… родной… единственный… Мне никто, кроме тебя, не нужен!

– И мне… и я… Я сразу тебе напишу… И мы никогда не расстанемся…

– Никогда! Навсегда!.. Я буду ждать!

А потом он заснул, и она стерегла его сон – и смотрела на спящего, смотрела, смотрела, не могла наглядеться.

Рано утром она, не сомкнувшая глаз, разбудила его, проводила до вокзала, до поезда – но не осмелилась поцеловать на прощанье.