Борис Евсеев - Банджо и Сакс

Грибники-философы вмиг приостановились. Затем меж собой переморгнулись, даже тихо пересвистнулись.

– Эпикур… – полушепотом произнес младший, гологоловый.

– Да и Платон тоже… – тут же подхватил старший.

– Вообще греки, надо вам сказать…

– Вот именно – надо!

– И Васвас Розанов, тоже, как ни крути…

– Причем здесь Васвас! – старший от досады даже скривился. Не к месту всплывал новый, ненужный сейчас пласт беседы. – Вот греки – те действительно… А Васвас, просто болтун в кальсонах… Ау, девушка! Ау, красавица! Мы потерялись! Как нам к школе выйти? Мы из РОНО! Знаете, что это такое? Районный-отдел-народного-образования! Вот, потерялись, школу ищем…

– А чего ж здесь… – Настюха недоверчиво, но как всегда лукаво и с подначкой глянула на старшего.

– Да понимаете, – философы и девочка начали медленно сближаться, – грибков решили подсобрать. Мы на машине, думали, быстро обернемся, грибки в машину кинем и сразу в школу. Вы ведь из местной школы? А уроки, небось, прогуливаете?

Настюха притворно потупилась.

– Ну, мы не скажем, не скажем, – вступился молодой, – но и вы должны пойти нам навстречу.

Настюха сразу заулыбалась.

– А чего вам?

– Ну как чего… Ты ведь взрослая девушка, с парнями гуляешь, небось. Гуляешь ведь?

– А вам зачем?

– Да ты не серчай… Ну, гуляешь и правильно… Живешь ведь! В Греции Древней – слышала, небось – еще пораньше тебя начинали. И ничего, до ста лет жили. И ты это…

Старший перебил младшего.

– Тебя звать как?

– Настюха.

– Ну, стало быть, так, Настюха. Мы люди добрые. Вот тебе пятьдесят долларов, а ты с нами пошути легонько.

– Как это?

– Ну, парни тебя ведь сверлили уже?

– Скажете тоже…

– Так да или нет? Если нет, иди себе в школу, и мы за тобой потопаем. А если да, то вот тебе полтинник и подходи поближе. Так да или нет?

– Ну, да…

Настюха, порхнув, подлетела к старшему, выхватила у него бумажку.

– А не фальшивые? А не отберете? – затараторила она, скидывая со спины ранец и заталкивая в него пятидесятидолларовую бумажку.

– Ну, какие фальшивые, – отпихивая ногой кинутый теперь уже наземь ранец, гундосил старший. – Витя, под ручки, под ручки её прими…

Пятьдесят долларов – это была теперешняя месячная зарплата матери и отца вместе, и Настюха, закрыв глаза, слушала, как лез под юбку старший, как пригибал ее голову к себе крепко перехвативший обе её руки младший.

Лес загудел над головами протяжно, низко…

Гоша Маклак, издалека и просто от нечего делать следивший за Настюхой, выскочил из-за кустов вовремя. Старший, пытавшийся оседлать Настюху сзади, еще ничего не успел, а делать так, как хотел клонивший к себе ее голову младший, – Настюха не желала. Что ему в этой сцене не понравилось, Маклак и сам бы не мог сказать: девок он дрючил нещадно и за людей их не считал. Скорей всего, не понравились ему эти двое, занявшиеся тем, от чего отказался он сам. Чем-то поганым и, как на миг показалось Гоше, даже смрадным – хотя по теперешнему ощущению он и сам смердел весь – повеяло от них. И Маклак, забыв, что его ищут, что эти двое свободно могут навести на него, что за неделю скитаний по лесам он отощал и ослаб, выскочил из-за кустов. Он рассчитывал быстро свалить обоих, а девку – или отогнать домой, или порасспросить как надо…

Выскочив, он успел подумать: «Надо было податься в Москву, не лындать здесь!» – и ударил младшего грибника кастетом, одетым на правую руку, в загривок. Тот сразу осел, смяк, Настюху выпустил, она вскрикнула, повалилась задом на старшего. Старший чертыхнулся, отступил на шаг, дал шлепнуться наземь Настюхе, мигом поднял молнию на брюках, двумя ловкими движеньями выдернул из них ремень и кинулся боком в ноги бандиту.

Расчет оказался верным: Маклак на ногах не устоял, кувырнулся вниз, и старший грибник, тут же на него насев, с удивительной для философа ловкостью затянул на шее беглого зэка ремень. Он успел даже пропустить в дырочку на ленте ремня металлический штырек. Получилось крепко, надежно. Маклак чуть дышал. Но для верности старший грибник несколько раз ударил его еще локтем в висок. Затем оглянулся на молодого. Тот лежал ничком, уткнув лицо в хвойно-листовую подстилку, но, ясное дело, был жив.

– Витя! Вить… – тонко и напоказ позвал старший. – Убил! – еще тоньше и злей завопил он.

Затем вскочил на ноги и с силой натянул ремень. Горло Гошино сдавилось донельзя, из глаз брызнули слезы.

– Убил, сука! У-у-у… – Старший ударял ботинками по мерзлым Гошиным пальцам, подбиравшимся к натянутому ремню, бил его в живот, в пах, а сам расчетливо уворачивался от судорожно дергавшихся ног и рук мокрушника.