Борис Евсеев - Банджо и Сакс

Они как раз заканчивали говорить и размышлять о здешних местах и о живописи, когда пронзил их насквозь стремительным трепетом, когда налег на них прохладным долгим телом утренний лес.

Лес проснулся уже полностью: колыхнул всей своей влагой, затрещал сушью. Больше всего лес был встревожен не двумя грибниками, не бандюгой Маклаком, а четырнадцатилетней, пока ещё скачущей козой, но уже не по годам округлившей спину и плечи девочкой. Лес потянулся к ней ветвями и предупреждающе зашумел. Но девочка Настюха вступила в него так же бездумно и безоглядно, как вступала в слоистую и жгучую воду своей первой, основной, все дальнейшее превращения тела и души предрешающей жизни.

Девочка вступила в лес, покрикивая, посмеиваясь. Несмотря на осень, была она в легкой куртке, и короткая стрижка моталась на голове ее словно сетка: вся сразу. И хотя девочка чувствовала подбирающийся к ней холод, холод этот не вызывал у нее озноба, – вызывал жар. Однако по мере продвижения в глубь леса, девочка становилась спокойней и спокойней, лес усмирял и утишал бродившие в ней соки, хотя и не мог усмирить и утишить их до конца. Во всяком разе теперь мысли девочки – кривенькие, подзаборные, банно-телевизионные – как-то спрямились, налились уверенностью, силой, наполнились дыхательным терпеньем и трепетом. Из гадливо используемой, налипающей на любое тело мочалки она вдруг стала превращаться в знающую себе цену, сдерживающуюся до подходящего мига – сдерживанье тоже входило в любовную игру – молодую женщину.

Лес был как зеркало, и был как вода. И в лесу этом, в этом волшебном зеленом зеркале Настюха казалась себе иной: чуть старше, много гибче, заметно умней…

Девочка любила ходить в лес и раньше, и так он на нее всегда и действовал: смирял прыгающих в теле зверьков, облегал длинным хвойным платьем. И поэтому девочка – пустая и поверхностная по определенью учителей, «с ветром в голове» по слову родителей, но на самом деле именно такая, какой и должна было быть, – лес любила. Именно этот, убегавший вниз от школьного холма к оврагу и растворявший в себе, словно в кислоте и школу с ее трусливой глупостью, и поселок полный цепкого, давно выевшего деревенское нутро, пролетарского чванства. Но любить просто – не отдавая себя – было мало. Нужно было в лесу кричать, валяться, нужно было гладить стволы, прижиматься к ним хребтом, притираться все смелее расходящимися в стороны ягодицами, нужно было притворяться, что берешь в нем грибы, а на самом деле впихивать в ранец набухшие смолой, исходившие слизью, шибающие в нос крепким постельным духом, плотненькие еловые шишки. Нужно было лес трогать, ворошить, расшвыривать в нем собственный верезг, треск, визг!

И хотя лес, гнавший волнами вкось, вверх и вниз любые сведения, передававший нужную ему весть на любое расстояние, шум поднятый девочкой приглушил и утишил, – чуткий, как лось, Маклак голову поднял и девочку увидел. И она его тоже увидела. А увидав, вскрикнула, но не от страха – от радости. Маклак аж скривился: этой дурошлепки ему только не хватало! Хотя, вообще-то… Только нет! Не до того сейчас… Повременив секунду, Маклак резко присел и из обзора Настюхиного пропал. Потоптавшись немного на месте, краснея и наливаясь обидой, Настюха пошла на носках к тому месту, где только что стоял симпатичный, большеглазый и большеносый, мягко скалившийся паренек в куртке. Парень по виду был свой, деревенский, только откуда-то приехавший. В деревнях же окрестных так принято не было: увидел – так хоть поговори, ущипни хоть…

Настюха обошла и обшарила кусты, где только что мелькала голова парня, и никого там не нашла. Она поискала еще, а затем, гневно фыркнув, подалась в противоположную сторону.

Грибники-философы заметили девочку не враз. Они были заняты разговором о форме грибов, о том, что верней считать низом гриба, что верхом. Младший из грибников, скинувший теперь в сыроватом осеннем лесу свой головной убор, похожий на ермолку, утверждал, что гриб просто совокупляется с землей, и ножка его вовсе не ножка, а детородный орган, шляпка же – подчинившееся акту совокупления остальное тело. При этом младший одной рукой отирал свое бритое наголо, всю дорогу подмокавшее темечко, а другой перехватывал налету узкую, ленточную, кощееву бороду, правда, тут же и выпускал ее.

Из-за грибной темы они чуть не пропустили девочку, которая давно их заметила, но радости при этом не испытала, может оттого, что вылила ее всю без остатка на неведомо куда подевавшегося парня. Девочка решила обойти грибников стороной, сошла с тропинки, слегка шумнула чащобой и здесь-то была засечена, замечена.