Александр Иличевский - Ослиная челюсть

Холмы облиты маревом – и дышат. Как душен сад. Примолкли птицы. Скорей купаться, ах, скорей!

И вот прохладная река. Коса глубокой поймы. Тенистый куст. Песок обрыва. От шороха мальки прозрачны.

Долой рубаху. Взят разбег и – бултых – дугою – нагишом!

В объятия упругие наяды. Такие искры, брызги – башка Горгоны из стекла.

Как смерть прохладная приятна, как прекрасна. Трава потом нежна, нежна как прах.

У каждой собаки должна быть мечта, от которой бы насмерть выла она. И вот – она воет.

Точка воя взята центром единым. Шаг из него – любой – отступ и оступ.

Отсюда – раскатистая бухта, просторная, как стрекозиный зрак. Во рту – будто кость сухофрукта – молнии шар: его взрыв зряч.

Сзади – какие-то горы, соломенные холмы. Воздух взят ими в облаву, разъят на лучи травы. От зарослей кизила – рваный ветер колюч.

Шапки омелы в кронах – гнезда прозрачных пчел.

И в воздухе бродит ключ немоты, вскрывая пространство страха, как скальпель глаз.

Вой – беспричинный страх.

О, если бы море знало, какой в нем намечен путь! Оно бы со дна сбежало, впустило бы города. В небо оно б обернулось – на крыльях летучих рыб сорвалось бы с места, чтобы простыл его ярый бег. Но море не знает смысла, плещась на крутом коромысле зенита. Зато оно – звук. Хор нарастает обвалом мысли.

Пять миллиардов пчел прозрачного улья Тавриды – стражники, сборщицы, трутни в обозе, разведчиков авангард – стекаются к морю, чтобы за него переселиться скопом.

Пятисоттонная речка роится в зерцале ландкарты, роет в воздухе русло.

И пустота, раздавшись, взрывается током света во рту Ангела Букв и Чисел.

Почва дрожит от пения. Население перебито или оглохло. В зренье – затмение, точка, алеф.

Осиротелая флора – озера кипрея, кашки, мать-и-мачехи, люцерны, монастыри репея, россыпь тимьяна, каменоломки, сумок пастушьих, мяты, ручьи каперса, вьюнка, олеандров фонтаны, взрывы – никнет и плачет избытком солнечного нектара.

Покинутые закрома, объяты плавкой заката, истекают запасами света. Теплый воск затопляет изнанку рельефа, прозрачен, как воздух. Всматривается, остывает. Снятый слепок внимательной маской застывает с морем во рту.

Звук обвала растет чумою, хорá рушатся от вступленья. Невидимки-актеры в припадке разрывают Трагедию в клочья и швыряют мясо за горизонт от счастья. Прапор заката сжигает древко.

Сметая горы, холмы, овраги пчелы сжимают простор в огромный кулак Творенья – нитку пространства сплетают в сгущенную форму света.

Творенье дрожит от удара.

Последние пчелы нагоняют себя в собрании, как части обратного взрыва, и, зацепившись за триста метров базальтовой вертикали, зависают певучей тучей над бешеным ртом прибоя.

И это конец, финита. Время-море копает себя, роет для роя место – чтобы пройти – Синопом, Газмитом, Смирной, Дамаском и Леваноном – в Город Святой, белый от Бога.

Птицы святому Франциску поведали этот город.

Тунеядца симфоний этот город подкинул Ивану Бунину.

Андрея Болконского этого города пришлое небо умыкнуло под Аустерлицем.

Шаланды, полные китайцев, в глухомани туманных ночей выбирались из-за океана на окраины этого Града.

Воображенье Франциска, приблудившись в тумане к шуму прибоя, как к единственному ориентиру, хранило десант – как Случай.

Нелегальным товаром рабочей силы прудили китайцы мошну бунинского прораба, чтобы в стеклянном бивне выточить этот город. И снимали с Нобеля сливки.

Мост Золотого Рога – взлет чуда воздуха, света. На закате плата за въезд по нему – по солнцу на каждой оси повозки Харона. В тумане – по карусели белка в борще: ни берегов, ни неба, ни воды, ни Бога – только равномерно, как годы, набегающие друг за другом арки пролетов, тонущие вверху в сне Франциска. Многорукий Сизиф – стробоскопический Шива – изо дня в ночь ползет пауком по мосту, оплетая стойки, тросы, перила, сходни – суриковой паутиной. Добравшись до Саусалито, поворачивает обратно: стопроцентная влажность делает дело.

Но мост стоит – новый, как вечности миля.

Дней моих пуповина, словно копье – врага, взметнула меня в абордаж, – и рождает жизнью иной, ясной, как после бури пустыня – под ногами отпущенного в пилигримы.

В каждой песчинке – град. В каждом окне окоем, или профиль.

Танкеры бродят в солнечном штиле залива, как налим под первым ледком. Шоссе взмывает на холм, где шуруют ветра, взрывая розу, где солнце наотмашь и руль зыбок в руках, как штурвал при вхождении в «штопор». Дирижабль огромно стоит в заливе. Нефтепровод алчно отсасывает матку в колонны «Шеврона». Иона копошится в подонках, и клянет капитана.