Александр Иличевский - Ослиная челюсть

Первые месяцы по утрам я плакала: в прошлом южный морской город, добрые люди и солнце; сейчас в нужник выносить ведро.

В этом городке я познакомилась скоро с талантливым человеком – прокурором. Коренастый, мужественный, духовно богатый человек, тоже новенький: всего год как на новом месте. Я сразу почувствовала влечение на всех уровнях. Небезответно. Он благоволил мне, но в глазах не было искорки желания, которая решила бы все, раз и навсегда. Жил прокурор вместе с адвокатом, милым Пашкой. К Пашке редко из Калуги приезжала жена. Городок крошечный, женский коллектив был неустанно озабочен неприступностью прокурора. К нему подсылали кралей. Преподавательница истории насмерть влюбилась. А все-таки жил он с Пашкой. Вместе они крепко пили, душа в душу, читали вслух «Москва—Петушки», до дыр. Пашка попутно возился с огородом, стирал.

Однажды прокурор предложил мне взять почитать Веничку. Я согласилась, и отношения стали развиваться. Однажды я была в гостях, пили красное, хоть я совсем не пью, и мне уже было дурно. Вдруг прокурор выходит из комнаты и возвращается, протягивает мне шоколадку. Пашка мрачнеет, куксится – по-мужски, всерьез. Я же теперь стараюсь говорить только с адвокатом, а до того мы с прокурором говорили об Эль Греко.

Прокурор был известен непримиримой борьбой с паленой водкой, будучи ревнив к любимому напитку. Но вот за пьянку его выгоняют из прокуратуры, и он подвизается на адвокатском поприще, уж больно грамотный мужик, на дороге такие не валяются. Десять очков форы дает Пашке, тот смотрит на него с еще большим обожанием и очень ко мне ревнует. Но вдруг Пашка умирает от сердечного приступа: прокурор просыпается в одной постели с мертвым Пашкой.

Но ничего, оклемался. Продолжает работать адвокатом, пьет еще больше: то на суд не придет, то ходатайство вовремя не подготовит – и все читает «Москва—Петушки», теперь про себя. Так его и из адвокатов выгнали.

Я тем временем переехала в Тарусу, работа тоже в школе, но жилье получше, природа, река: просто замечательно жить в Тарусе. Последний раз я видела своего прокурора в столовой «Ока». И что его занесло в Тарусу?

Бывший прокурор сидел на балконной терраске: высокий берег, излучина реки слепит, луг, лиловый лес вдали в рассеянном свете сентября. Он был здесь с любовником – по виду – точно поросенок: русые жидкие волосы, челка, розовокож, заплывшие горькие глазки. Он лопал вареные яйца целиком, кроша на них комочки соли.

С этим «Петушки» не почитаешь.

Бывший прокурор не сводил с возлюбленного глаз.

На меня не взглянул, а я не подошла, не решилась напомнить о себе. Только смотрела не скрываясь, как прокурор смотрел на свою любовь – и не было в его взгляде отчаяния, но было обожание и твердость.

Город похож на зверя, помещенного в клетку карты. Сегодня на седьмом километре одного из его когтей случился дорожный случай: выезд на встречную. В результате: из окна «жигулей» высовывалась босая нога. Шел дождик и мешался в лужице с кровью. Работал дворник – один – вместо ноги. Второй застыл, передразнивая ногу.

В общем – кино, где движение мертвого изображения создает иллюзию хроники места падения бомбы, в чьей воронке, скрученной взрывом зренья, раздавшемся в зазоре между глазом и объективом, помещается труп солдата армии происшествий. Босой.

Так вот, отсюда я делаю вывод, что ангел случайной смерти – отчасти он мародер.

Я сижу в помещении сна, который никак не могу вспомнить, глядя на человека, проговаривающего ничто. Я думаю о том, что я сейчас не думаю. Что думать ни о чем – значит думать о себе, не думающем ни о чем. Это похоже на никак не вспоминающийся сон, в котором я только и думаю, что ни о чем. То есть – сон этот никак не вспоминается, он не содержит в себе меня, который – если вспомнить – там думает ни о чем, которое думает сейчас обо мне, о сне, где я – ни о чем, никогда, значит, не вспомнить.

Так скоро смерть произнесла, что сны, как ни старались внять мелькнувшему освобожденью, все так же пустотою дня вослед ночному их смятенью на нет сводились – зря, циклическому их благодаря устройству.

Так скоро в звуке смерть приобрела, что я, как будто бы обобранный карманником мгновенно, в нагрудной области ладонью шарю, хватая воздух ртом, как рыба, в немое выброшенная пространство суши, – в поисках сна ли, бумажника, сердца, тщетно звук выводя из стратосферы смысла – дальше в безвоздушную сферу – чтоб кануть.