Сергей Есин - Марбург

Но судя по документам и свидетельствам, ни Ломоносова, ни Пастернака эти самые верхние этажи жизни в юности особо не интересовали, оба чувствовали свою социальную предопределенность. Один – из настороженной еврейско-русской прослойки интеллигенции, несущий на себе долгие годы некоторую истеричность родителей и боязливую замкнутость уклада; другой – подлинно крестьянский сын глухого Белого Поморья, самозванно, чтобы повысить свой социальный статус, называвший себя то дворянином, то поповичем. И оба – во времена своей юности еще не догадывались, как, близко подойдя, соприкоснутся с обжигающе-холодной вершиной власти. Ну, один, «следуя общему обычаю ласкати царям», будет эту власть, по словам Радищева, «нередко не достойную даже гудочного бряцания», восхвалять и поднимать во имя прагматических задач науки: то ему нужны деньги на физическиё опыты – а раньше, как и теперь, близость к власти означала близость к бюджетному финансированию, – то нужна химическая лаборатория, и она была построена в фантастические даже для наших дней сроки и снабжена лучшими в мире приборами и аппаратурой. А сколько пришлось написать надписей для фейерверочных торжеств, искренних, с полётом и парением, од, не в честь то быстро, то ни шатко ни валко сменявших друг друга шести монархов, а во славу их предка или предшественника, единственного и неповторимого Петра Первого. А другой все-таки прямых контактов с самым высшим эшелоном власти не имел, но иметь хотел страстно, до умопомрачения, жаждал задушевных бесед. Тоже, между прочим, писал своеобразные полуоды к датам – три поэмы к разным юбилеям Первой русской революции: «905-й год», «Лейтенант Шмидт» и «Спекторский» и панегирики Ленину: «Высокая болезнь» и «Люди и положения». Как трудно у творцов понять, когда это поэтическое парение искренно, а когда нажевано, намято до степени искренности, но в обоих случаях безукоризненно.

Один писал форменные доносы на коллег по Академии, правда на воров и семейственников. Однако похоронили его с государственным почетом и по государственному регламенту при огромном стечении знатного и подлого народа. Другой в неловком телефонном разговоре со Сталиным все же не отбил в 30-х годах Мандельштама, проявил, видимо, и уклончивость и осторожность, и с этим чувством вины ушел в переделкинскую землю. Из старых друзей его хоронил народный артист СССР Борис Ливанов, с которым он был в конфликте, а писатели и коллеги выразили соболезнование через сообщение – скончался, дескать, член Литературного фонда. Потому что из элитного Союза советских писателей он был за передачу за рубеж «Доктора Живаго» дружно выдворен. Но дачу у вдовы не отобрали.

Улица Steinweg от перекрестка возле церкви поднимается вверх, к ратуше. Это Бродвей и Восьмая авеню Марбурга. Впрочем, продолжаясь и продолжаясь, улица эта имеет несколько названий. Следующее за Steinweg называется Neustadt – здесь сосредоточены самые дорогие магазины и рестораны, ателье, бары и кафе города. Но представить себе все это, не видя, сложно. Только удивительно изобретательные немцы смогли втиснуть в совершенно средневековые коробки современную начинку: электрические провода, газовые и электрические печи, современные кухни с гулом стиральных и посудомоечных машин, холодильников и электронных печей. Но это все внутри, вместе с игрушечными кабинами лифтов, с камерами слежения у входных дверей и тревожной сигнализацией. Снаружи, начиная со второго этажа, картина полного и определенного средневековья. Чуть просевшие крошечные окна, низкие этажи, деревянные конструкции по стенам, «когтистые» крыши, крытые серым шифером. Кажется, сейчас откроется окно, и белокурая красавица с пышным корсажем, отодвинув горшок красной герани, пошлет возлюбленному воздушный поцелуй. «Лети, лети, лепесток, через Запад и Восток, через Север, через Юг…»

Кавалера в добротных башмаках и белых чулках внизу нет, кавалер сегодня сплошь в джинсах и кожаных куртках. Кавалер внизу, в магазине, покупает дискетку для компьютера.

Мы странные, русские люди… Воспитанные в материальной скудости, мы до сих пор не можем опомниться от своего экономного детства. При виде магазинов глаза у нас разбегаются. Здесь на улице, как было сказано, располагаются самые лучшие и самые дорогие в Марбурге магазины, не исключено, что многие занимают эти места уже не один десяток лет. Сколько же нам, русским, всего надо! Даже занятые вроде бы возвышенным делом, мы не можем отвести глаз от роскошных и подробных витрин. Но здесь я убыстряю шаг.